Хозяин обещал утром прислать ему бабку Швингорку.
— Натрет тебя спиртом, постелют тебе в людской, согреешься, через два-три дня все пройдет, будешь снова здоров как бык. — Чтобы утешить Мацо, хозяин налил ему стакан вина.
Мацо взял вино, приложил к губам, но тут желудок будто свело, и Мацо поставил стакан обратно.
Слова хозяина его не радовали. Ему было все равно. Выздоровеет — снова работать будет, а умрет — так в могиле гнить. Все ему было безразлично.
— Хорошо, пришлите; а все-таки, хозяин мой и хозяюшка, — он обвел взглядом комнату (но та была у сестры), — спасибо вам, что всю мою жизнь вы меня в своем доме содержали, кормили, одевали и все такое… Дай бог здоровья вам и вашим детям. — Он схватил руку хозяина и поцеловал ее раньше, чем тот успел отдернуть ее от губ Мацо.
Тут и у старосты выступили на глазах слезы, а про себя, бог знает, что он думал, видно, что-то хорошее. Да только было уже поздно.
Утром Мацо нашли в телятнике уже остывшего.
Хозяин устроил ему пышные похороны — со священником, траурной церемонией, на гробе было (хотя бы теперь, при его конце) написано настоящее имя Мацо и даты — когда он родился и умер. Старосту превозносила за щедрость вся деревня, а слуги поговаривали, что далеко не все Мацовы деньги на похороны пошли.
Перевод О. Гуреевой.
Две школы
(Немного деревенской философии)
В Крпцове отродясь школы не было, а люди жили, да еще и получше теперешнего.
Однако покойный священник до тех пор нас донимал, пока не выкупили мы у Якуба избу под школу.
Прежний-то хозяин избу эту еврею Якубко продал, а сам в Америку подался.
Вот и плати теперь каждый год учителю: мерку зерна дай, солому давай да дрова, а еще по четыре пятака за каждого ребенка.
Это все бы ничего, ведь кто сможет — заплатит, кто не сможет — нет, потому как учительствовать у нас взялся мужик, что выучился счету и грамоте в солдатах, да там же и охромел. Но учил он, могу сказать, хорошо, мы были довольны.
Четыре года назад, однако, принесла к нам в приход нелегкая — сам-то я из Крпцова — нового священника.
Вот тут-то и началось; старого пана учителя, с которым мы уже больше сорока лет душа в душу жили, будто родные, выдумали на пенсию спровадить, — мол, старый уже он стал, не справляется, куда уж ему сто двадцать детей учить.
Да разве ему самому всех их надо учить? А старшие дети на что? Чтоб младших учить. На что щенок глупый, а как миску ему подставишь — сразу жрать начнет, и мордой тыкать не надо.
Так-то вот.
Ну а новый священник, придумщик, честил нас в проповеди на все лады, вот и заморочил наши головы.
И появился у нас новый учитель.
Молокосос! Само собой, семейного человека на такую плату не заманишь!
А этот мычит тебе в костеле, будто теленок, которого от титьки отнимают.
Да, а еще до того придумал нам священник в своем приходе какой-то там потребительский кооператив, потому как нас евреи держат в своих лапах.
Это нас-то? В Крпцове?
Вообще-то, может, оно и так, малость прижимал нас Якубко, но чтоб он об нас ноги обтирал — это боже сохрани.
У каждого своя голова на плечах!
Он все же хоть и еврейчик, но человек ничего. Себе, конечно, зла не желал, не дурак же он, только и нас не обирал — в кредит отпускал и взаймы по возможности давал, а возвращали, когда кто мог и хотел.
А деньгами никогда и не спрашивал!
Отдашь, к примеру, немного зерном, шерсти клок, по хозяйству поможешь, глянь — ты должок и отработал, и он доволен. С долгами никогда не торопил, а ведь почитай вся деревня у него в должниках ходила.
Как выборы какие, наезжали, значит, к нам господа разные уговаривать, чтоб шли мы голосовать. Одни — за мадьярскую партию, другие — за словацкую. А мы — ну вас всех, думаем, не пойдем мы, пожалуй, никуда…
Только ничего ведь они за это не давали; словаки, так те прямо говорили, чтоб мы за это ничего не ждали, а голосовать шли, мол, за убеждения…
Ну так мы все потом распрекрасно шли за нашим Якубко.
Потому как только он один нас, бывало, и пять, а то и шесть вечеров задаром угощал, ну, еще староста когда уважит — поднесет, а больше ведь никто.
Вот и ходи потом, голосуй за словаков!..
Я и сам словак, конечно, по-другому и говорить не умею, но ведь кому не охота на дармовщинку выпить.
Ну вот, придумал, значит, священник этот продуктовую кооперацию. Сначала она просто у одного хозяина в кладовой была.
Чего? Чтоб мы позволили над собой верховодить? И назло в ту лавку не пошли.