Позвали и таких, которые на выборах никогда еще агитацию не вели. Потому многие из нас, рассчитывая на победу, решили не пренебрегать ни одним словаком.
И все поспешили в «Народную светлицу» — одни заинтригованные, другие — польщенные приглашением. Были среди нас и такие, что имели знакомых в деревнях, либо по службе с сельчанами дело имели, и сейчас знали, что от них требуется.
Пришел на собрание и Тонко Черный, служащий Городской ссудной кассы.
Служил он там уже лет двенадцать — пятнадцать, и считалось, что знает многих из простых людей (а он знал, собственно говоря, только вексели, которые проходили через его руки).
На собрании председатель кратко сообщил, зачем мы собрались, сказал кое-что и кандидат, провозгласили мы ему здравицу, адвокат здесь же составил список деревень, и нас стали распределять по деревням, кто куда отправится агитировать за словаков.
Сперва записывались добровольцы — одни в родную деревню, другие — туда, где их мало-мальски знали.
Под конец остались те, кто по своей воле никуда идти не вызвался. Распределили их. Так случилось, что Тонко Черного прикрепили к трем выборщикам в Моцнины, пусть и не знает его там никто, все ж в помощь будет, вроде парнишки, на покосе косарям воду носить, песни петь, газеты, веточки хвойные раздавать.
Тонко Черный был женатый мужчина тридцати лет. Невысокий, толстенький, с пухлыми, будто пампушки, руками, с круглой выбритой физиономией, заплывшей жирком, как, надо заметить, и прочие части его тела. И весь он был будто снеговик, который вдруг тронулся с места и заговорил.
Он был искренний и верный патриот, но не воинственный. Добрый, мягкий человек, мухи не обидит.
Жилось ему на приличное чиновничье жалованье неплохо: каждый день к обеду мог он себе позволить кружку-другую мартинского пивка, после обеда спал с часок, а вечером позволял запить ужин стаканчиком-двумя винца, за преферансом или баккарой по крейцеру со старичками в «Народной светлице». Книг он не читал, на газеты подписывался по обязанности перед согражданами, а не по духовной потребности. Это ему было ни к чему. Зато об утробе своей он очень заботился, и любящая жена изощрялась как могла в кулинарном мастерстве, во всем остальном полагаясь на мужа. Досуг свой она проводила в болтовне с маменькой и родственниками, перебирая пустяковые городские сплетни и новости: кто женится, кто с кем поругался, какие кто справил наряды и тому подобное. Пока Тонко сидит в «Светлице», жена его заглянет к матери, к своим, а он, никогда не засиживаясь в клубе, по дороге домой заходит за ней. Жили они уже полтора года, словно голубок и горлинка, трогательно заботились друг о друге, нежничали и устраивали взаимные сюрпризы. В этом проходила их супружеская жизнь. Тонко, возвратясь с собрания, никак порученным ему делом не обрадовал жену.
— Как же ты там будешь один без меня? — обеспокоилась она.
Но Тонко не мог от ответственного поручения отказаться.
— Вот и мой черед пришел постоять за нас, за словаков, — повторил он, что услыхал сегодня, не вдумываясь, впрочем, в смысл. — Иначе быть не может, пойми. Кандидат-то — директор нашей ссудной кассы.
— Что же вы там делать будете? — допытывалась жена, незнакомая с тонкостями предвыборной кампании.
— Сами выборы будут через три недели, а до той поры надо будет разочка три наведаться в деревню, а потом привести людей на выборы, — наставительно пояснил Тонко.
— Ты что, и ночевать там собираешься? — перепугалась она.
— Возможно, и придется… Накануне выборов, в последнюю ночь.
— Тонко, — бросилась ему жена на грудь, — я тебя не пущу! Как хочешь, а я не пущу. Лучше дадим десятку на национальные нужды, уж как-нибудь обойдется… А ну случится какая неприятность, скандал, или, боже мой, драка… Ах, господи, я же умру от страха.
А про себя подумала; «Нет! Завтра же пойду к маме, пускай отговорит его».
— Ну что со мной может случиться? Ведь не мальчишка я, чтоб в драку лезть. А если на то пошло… — Тонко даже перестал раздеваться, полный решимости хоть сейчас в драку.
— Ты меня не любишь, не любишь, пусти, уйди от меня, бессовестный! Бедная, несчастная я! Мама, мамочка моя, если бы вы знали… — расплакалась она, как ребенок.