— Так положено, — туманно объяснил он хозяину, а потом начал убеждать, что крестьянину лучше бы занять под расписку, чем на вексель, и так всем надоел, пока сосед его не перебил и остроумно заметил, что лучше откладывать на книжку, чем брать в долг в ссудной или еще какой кассе…
Близился день выборов, назначенных на понедельник. В воскресенье выборщики разъехались все по своим деревням, кто преисполненный надежды, а кто — сомнений в завтрашней победе. Усердные молились — коли словаки захотят, а господь сподобит…
Тонко с женой, поглощенным заботами о самих себе, молиться недосуг было.
Разве что крестины доставили бы им столько хлопот, сколько хлопотали они, снаряжая Тонко, чтобы провел он ночь до утра в деревне. Молодая жена его три дня места себе не находила, загадывая, как там оно будет. Не случится ли чего в последний момент, и как она у матери переночует. Наперед знает — не сомкнуть ей глаз всю ночь.
Когда коллеги второй раз прислали за Тонко, чтобы поторапливался, посыльный мог и не беспокоиться, потому что Тонко уже стоял посреди двора, целуя свою любимую заплаканную жену, печальную, будто она его, по крайней мере, в Боснию провожала. Он был в зимнем пальто, в руках полушубок, на шее шарф, так что вспотел весь. Служанка несла за ним корзинку и большой узел чего-то мягкого.
Люди стояли на улицах и улыбками, горячими напутствиями, восхищенными взглядами провожали выборщиков, помогали усаживаться в повозки и наказывали, чтоб словаки победили!
— Дай бог, — вздыхали многие, один Тонко, снедаемый тревогами, сам собой занят был. Жена его, теми же мыслями опечаленная, мечтала живым увидеть своего разлюбезного. Прощанье было долгим: поцелуи, объятья, так что даже служанка их, уж на что привычная к этим нежностям, и та ни глядеть, ни отойти не могла. Наконец высвободился Тонко из жениных объятий и, трижды оглянувшись на прощанье, спросил у служанки, все ли они взяли.
— Все, — заверила та, поглядывая на корзинку, на тюк и прикидывая, все ли на месте: печеная утка — в корзинке, хлеб там же; ветчина, пирожки, сладкое — во втором ящике; чай — в коробочке, коньяк — в кармане, бутылка с вином — вон она, горлышко выглядывает; полотенце, мыло, зубную щетку, щеточку для усов — вроде все госпожа положила… В тюке подушка, пухлая, как перина, шерстяной платок… Кажется, все. Коллеги-выборщики встретили пана бухгалтера насмешками, уж не в Сибирь ли он собрался. Но тот насупился и холодно ответил, что кто же о тебе позаботится, как не сам?
По дороге пускались они наперегонки то с нашими, то с мадьярскими выборщиками. Тонко же, когда другие покрикивали, шумели, все думал, достаточно ли у него сигар, сигарет, где будет ужинать, а главное, где придется спать. «Хоть бы только постель чистая была», — беспокоило его.
Как приехали в Моцнины, разошлись три других выборщика по избирателям. Из-за Тонко остановилась повозка у двора знакомого мужика. Он собирался было в школе переночевать, да учитель был за мадьяров, а священника в деревне не было, и у еврея нельзя — там корчма, шум, гам, там не выспишься. Остальным выборщикам не до него было, о себе и то никто не беспокоился. Ведь того словака, что заснет в ночь перед выборами в депутаты, не поднимет и труба архангела, спать ему во веки веков… Наши-то выборщики, как разошлись избиратели с собрания, каждую минуту ходили на окна смотреть, не светится ли в каком, не переманивают ли соперники, так всю ночь и стерегли.