Жена Тонко тоже выглядывала из окна, потом вышла на улицу, и общий порыв невольно захватил и ее. Но мысли ее были заняты ненаглядным Тонко — не случилось ли с ним чего в этом круговороте речей, песен, криков, успел ли он вздремнуть хотя бы. У проходящих деревенских она все допытывалась — не из Моцнин ли они. Одни говорили, что моцнинские уже прошли, другие возражали, добавляя, что неизвестно, по какой дороге они пойдут: ложбиной вроде ближе, да через город дорога лучше, наверняка сейчас покажутся.
У молодой женщины, с нетерпением дожидавшейся мужа, ком в горле встал, хотелось плакать то от недоброго предчувствия, то от злости, стоило ей подумать, что в предвыборной горячке он забыл про нее, не зашел, как обещал, а двинулся прямо на выборы… Твердила про себя упреки, какими встретит его за это невнимание. «Вот тебе и лю-лю-любовь», — горестно вздохнула она, ушла в комнату и, закрыв лицо руками, маялась в думах о том, как счастливо прожили они полтора года и вот проклятые выборы все у нее отняли.
А снаружи не прекращались овации, более чувствительные души молились, плакали за победу родного словацкого дела, благословляли избирателей.
Все повозки уже проехали и город затих в напряженном ожидании слухов, — господи, что-то принесет нам вечер? — когда по колено в грязи и не по дороге, а задами притащился Тонко.
Жена в первый миг перепугалась и лишь после уж кинулась ему на грудь, когда дошло до нее, что муженек-то ее жив!
Когда они немного дух перевели, рассказал Тонко супруге, где ночевать ему пришлось, как не проснулся вовремя и разбудили его, только когда все повозки уже отъехали на выборы. Пришлось ему волей-неволей, самого себя стыдясь, добрых два с половиной часа пешком, по тропинкам, обходом, задворками пробираться из своего бесславного выборного похода.
Как потом в «Народной светлице» рассудили, этот его путь был самым весомым его вкладом в предвыборную кампанию.
Жена Тонко на остряков внимания не обращала, но ей, впрочем, было небезразлично узнать, как оценил этот «вклад» сам кандидат, — директор ссудной кассы.
Перевод Т. Чеботаревой.
Скрытое богатство
Я гостил у приятеля, врача в Чадце.
Его вызывали к больному, и я отправился с ним.
По дороге в поезде и потом от вокзала до деревни старик лет шестидесяти, посыльный от больного, приземистый, заросший щетиной, с маленькими, живыми глазками, очень открытый и разговорчивый, попыхивая трубкой, доверительно рассказывал:
— Мы бы вас не беспокоили, да вот пан капеллан, когда его вчера исповедовали, сказали, что можно бы все же и за доктором послать… Много он… того, этого…
Старик вынул трубочку, щепотью утер губы, помолчал, смутившись, что с языка у него чуть не сорвалось неприличное слово, но вовремя спохватился и, сплюнув, продолжал снисходительнее:
— Случается, доктор и поможет… если дело не совсем худо. Но, коли суждено человеку помереть, все едино помрет. На все божья воля, грех один — господа искушать. Разве не так? — Он хотел убедиться, что никого не обидел. — Дескать, хоть облегчение ему будет, — это мы так думали, сам-то больной уже ничего не хотел.
«Чувствую, — говорит, — пришел мой последний час, так что с лекарем ли, без лекаря — все едино помирать». А крестница его знай твердит: «Уж вы, дедушка, съездите, чтобы потом люди не сказали, будто, мол, я жадная, только б скорей обобрать его да закопать». У него тринадцать золотых еще осталось, гроб в каморке стоит и одежа на смерть приготовлена, так что и доктору, и на похороны небось хватит.
Он ведь дротарил, ремесло свое знал, ходил по людям, глиняную посуду проволокой оплетал, вот двести золотых и заработал.
Сотню Марунякам одолжил, тем, что из Предней Крчи. Они родня ему дальняя, и дал-то он им так, на слово поверил. Они, правду сказать, и не отказываются, да только говорят — теперь у них нет. Мол, закажут потом службу за упокой его души. И пан капеллан об этом знают. Ну, а со второй сотней он к этой своей крестнице и перебрался. Только какая же она крестница? Бог ее знает, кто ее крестил. Седьмая вода на киселе она ему. Да уж люди всякие бывают, все мы божьи дети. Несчастная такая баба, сами увидите… Ничего-то у нее нет, одна избенка эта, да что своими руками по людям заработает… Девчонке-то ее года четыре будет. Ну, а сам он говорит, мол, все, что у него останется, ей за уход, пускай хоть завтра помрет. Умирать-то он еще с прошлой осени все каждый день собирается.