Вернулся он из своих хождений больной, нет, говорит, сил по свету с ремеслом бродить, дышать невмоготу стало.
«Нешто мы не люди, — это крестница-то ему, — раз вы ко мне со всем доверием, оставайтесь, я уж вас догляжу».
Домушко невелик, мужик ее по свету шатается бог весть где, — неторопливо продолжал старик, — так что поместились. Мужик-то ее прямо нелюдь какой-то. Ребятенка с ней нажил, а в жены и не взял: мол, пойду заработаю на свадьбу…
Мы уж ей говорили: «Агнеса, на черта ли вам этот пир сдался, уж вы соединитесь сперва перед богом. Куда же это годится? Не отпускай ты его, пока не женится, ведь дитя без имени останется». Да, видно, ослепла баба. Отпустила его, и вот уже три года, как ушел, и ни слуху ни духу о нем, да что с него взять, одно слово — бродяга! А может, это совесть гоняет его по белу свету, и опять же ей это в наказание. Видать, бог так рассудил. От жандарма уйдешь, а вот от совести — не скроешься. Могли ведь пожениться и жить, как все люди живут. А теперь и она одна, и он бобылем. Он-то еще ладно, а она вот, вишь, всем глаза колет. Грех-то старый, а срам вот он, при ней остался.
Так что вот эта Агнеса его и пригрела, сразу как он с заработков вернулся. Уж видно, судьба его к ней привела. Она сказала: «Дров себе привезете, муки и жира купите, я вам и сготовлю. На печке никто не спит… вы и ложитесь, а высоко будет — на лавке себе постелите. А вы мне за это за дитем присмотрите, пока меня не будет. Другого мне от вас ничего и не надобно».
«Вот и ладно, дочка, — говорит, — я домой помирать пришел. Ну а коли поживу еще немного, так мне оно в радость дом постеречь, да за девчонкой присмотреть, ежели бояться меня не будет…»
И тут же за пряником послал. Девчонка-то его «тятей» кличет и льнет к нему, как к отцу родному. А уж какой он ей подарок в память о себе приготовил! Позвал давеча старосту и всех из правления да составил бумагу — всю ту сотню этой сиротке завещал! — Старик покачал головой: — Одни ему говорили, чтоб он лучше о душе своей подумал, а другие — что, мол, у капеллана и без того всего полно! И то правда, дом у него — полная чаша, — он опять кивнул головой. — А это, дескать, ей за заботу ее и ласку.
Оно и то сказать, она женщина порядочная, кабы не тот старый грех.
Много бы небось отыскалось и других, если б ходить за ним пришлось недолго, а уж полгода… Всяк знает, что смерти не миновать, да поди угадай, когда она припожалует. Надолго ли сотни хватит, а вторая — будет ли еще? В нонешние времена всякие люди найдутся. Только Агнеса не такая! Осенью к себе его жить пустила, и вот с рождества, как слег, второй месяц за ним ходит. Да уж, видно, недолго осталось. Как говорится: март придет — смерть принесет. Ему уже за шестьдесят перевалило. Постарше меня будет. Скажем, вот слягу я сейчас, нешто будут мои дети так за мной ходить? Старого вола — только обухом по голове… Чего ему землю топтать, коли тянуть уже невмоготу? Оно и с людьми так. Об одном молю господа, не приведи так же вот слечь. Эдак ведь до того детям опротивеешь, что и после смерти твоей у них руки болеть будут оттого, что тебя поднимали. Ну, а про то, как ты их годы на руках таскал, того они и не вспомнят… Лучше всего лечь, проститься с семьей, да с жизнью, как положено, с господом богом рассчитаться и помереть. Жаль вот, не каждому счастье такое дается. Вон сколько народу и два и три раза бога примут, а умереть не умирают. Все зависит от того, что ты богу служил в своей жизни. Это уж точно!
Адам, больной-то наш, правду сказать, не злой человек был, да уж, видно, на все божья воля. А может, провинился чем перед господом… Женатым опять же не был… а таким, сказывают, на том свете черти на спине горох молотить будут… А уж если ты на этом свете муку на себя принял, там потом легче будет.
Да и на этом свете работенка у него не легкая была. Все равно что у нищего. По свету шатался, что заработаешь — только на себя хватит, на жену и детей и не останется. А ведь еще и хозяину, и попу, и учителю дай. Ведь и они нам служат. И о старости надо подумать, когда кровь в жилах стынуть начнет. То тут тебе не хватит, то там недостанет. Адам, я так полагаю, потому и не женился, чтоб никому ничего не давать. А вот теперь господь бог за ним пришел — все ему и отдай. Хорошо хоть, Адам о себе подумал — две сотни накопил за эти годы. Негусто за тридцать-то — сорок лет, но в аккурат сколько надо, а это уж самое главное… Чтоб последние дни дожить спокойно… Хоть тряпье из-под тебя не тащат, мол, не твое…
Старик судорожно всхлипнул, вытер кулаком слезу и, вздохнув, продолжал: