— Но, говорят, работник он был справный. Бог его, конечно, знает, но это говорят, которые его в людях встречали, мол, честно жил. Он ведь все один да один как перст. Домой-то, бывало, за пять-шесть лет всего раз заглянет. Негоже так-то забывать свою деревню, не прийти помолиться у часовенки, где крестили тебя, на избу посмотреть, где ты родился. И когда могильным прахом лежать придется, нетто не знаешь, кто по нас ходит? Надо и семью вспомнить, отца, мать, да знакомых, чтоб и они тебя не забыли, когда гнить будешь… Да и земле, что тебя вырастила, хлеб дала, доброе слово сказать. А то ведь у такого человека сердце как замороженное. Вот мы и на месте. Пойду скажу им. — И старик пошел в дом.
Мы вошли в покосившуюся избенку, вросшую в землю, окошечек почти не видно, стены прокопчены и обложены мхом и сухими листьями. Навстречу нам вышли две женщины: Агнеса и ее старуха соседка.
Агнеса — женщина лет тридцати, исхудавшая, с заострившимся носом на желтом лице, закутанная в белую ряднину, приветствовала нас сухим, сиплым голосом. Обе женщины бросились было целовать нам руки, потом молча проводили в дом.
Внутри и правда было до невозможности тесно. Казалось, здесь и овце не повернуться. Да еще обложенное мхом окошко, в избе — темень.
На печке, насколько мне удалось разглядеть, сидела, съежившись и насупившись, пухленькая беловолосая девочка с большими черными глазами, тоже завернутая в белую ряднину. У меня всегда с собой конфеты; я сразу протянул их ей, но она взяла только из соседкиной руки. На кровати, сколоченной из грубых досок, полулежал больной старик в чистой полотняной рубахе, с длинными черными волосами, а сам — кожа да кости. Когда мы вошли, он вздрогнул и наклонился вперед. Остановившийся взгляд выпученных глаз, длинные, редкие, седые пряди бороды. Он дышал открытым ртом, так тяжело, что вся голова его поднималась, а на выдохе снова наклонялась. Он смотрел на доктора, как тот что-то достает, разворачивает, — но ничего, никакого оживления, вызываемого обычно появлением врача, мы не заметили на его лице. Говорить он уже не мог. За него отвечала Агнеса, а если она чего-то не знала, ей приходила на помощь соседка. Старик на все согласно кивал головой, подтверждая этот жест взмахом руки. На вопрос врача — сколько ему лет, когда Агнеса ответила, что, наверно, шестьдесят четыре, он покачал пальцем, помотал головой и затем поднял два растопыренных пальца. Видимо, хотел сказать, что до шестидесяти четырех ему еще два года, а то чего бы он возражал.
Врач послушал и шепотом сказал мне, что больной умирает. Адам приподнялся, посмотрел на него, как бы не понимая, и врач снова уложил его на подушку. Большие, неподвижные глаза его закатились, дыхание стало реже, но глубже.
Посыльный тихо вошел в избу, подошел к больному, видя, что происходит, взял его руку в свою и сказал:
— Ну что, пора, Адамко? Передай там привет жене моей Катке, куму, брату Яну и всем родным от нас и от детей. Передай, что жизнь у нас тут не сладкая. Ну, благослови тебя господь… — На глазах его выступили слезы, и губы задрожали.
Агнеса, тихо всхлипывая, сняла с печки девочку, поставила ее на ножки и подвела к умирающему поцеловать руку, мол, «тятя от нас уходит».
Девочка, испуганно оглядываясь на нас, схватила его за руку, но, видно, боялась или не знала, как целовать.
Наш старик промолвил:
— Целуй, целуй, есть за что.
Агнеса нежно прижала головку ребенка к руке умирающего и сама поцеловала его руку. Потом снова посадила девочку на печь, и та забилась в угол.
Соседка, скрестив руки, стояла в ногах умирающего и шептала молитву. Доктор уже уложил свои инструменты. Агнеса заплатила ему за дорогу, врач тоже подошел к Адаму и громко сказал:
— С богом, с богом, старик!
Но тот уже ничего не видел, лишь изредка вздыхал, отходил.
Агнеса взяла с припечка свяченую воду, соседка принесла горящую свечу и вложила ему в руки, обе они встали на колени и начали молиться за упокой души.
Огонь от свечи сделал его черное лицо красноватым, оно было страшно, но покойно… Он уже умер, я даже не заметил когда.
Соседка встала и открыла двери, чтобы душа могла вылететь…
Вышли и мы, до глубины души тронутые этим скрытым от нас духовным богатством маленьких, всеми заброшенных людей.
Перевод О. Гуреевой.
На воды
Из коридора ружомберкской кутузки внизу я вижу реку; воды далекого Вага поблескивают на солнце, и порой так захочется окунуть в него хотя бы голову. Неправда, что в тюрьме «холодок». По крайней мере, мне от венгерского правосудия всегда жарче, чем в самый знойный день на свободе.