Ну да придумаю что-нибудь, если не до Вага, доберусь хоть до Ревуцой. Сейчас как раз сплавляют лес, арестанты вытаскивают его из воды, попрошусь и я.
Так размышлял я душным утром — был конец июля, — а после обеда уже таскал бревна. Но скоро пожалел, что вызвался на эту работу. Бревна тяжелые… от студеной, ледяной воды сводит руки-ноги.
Что и говорить, это совсем не то веселое купание, что было у нас дома, в деревне, лет двадцать — двадцать пять тому назад.
То ли дело тогда! Целое лето я бегал налегке: штаны, рубашонка, да на голове потерявший всякий вид головной убор, доставшийся мне от деда и некогда называвшийся «шляпой» — с давней, специально проверченной дыркой наверху, через которую выбивались мои вихры и которая служила воронкой, когда мы лепили из глины куличики и носили в шапках воду. Но вот шляпу уносило водой, и я ходил с непокрытой головой. Родители наказывали меня тогда и разыскивали где-нибудь в чулане или привозили из города чью-либо старую соломенную шляпу, а то нахлобучивали мне старую папаху, чтобы я, не дай бог, не ходил будто какой цыганенок, и пугали солнечным ударом. Папаха была надежнее шляпы — ветром ее не сдувало; правда, мы, мальчишки, иногда нарочно кидали свои шляпы и шапки в реку и «поили» их; и моя при этом «напивалась», но не тонула совсем, а медленно плыла вниз по течению, словно дохлая кошка. А если после этого нам случалось подраться и я шлепал кого мокрой шапкой по лицу, то ему на целый час хватало потом слез утираться.
Вот было житье! С утра до позднего вечера мы не вылезали из речки. Гуси или овцы пасутся рядом на лугу, а мы в воде — кто с палкой, кто с вилкой в руке, а на пруте нанизано уже штук двадцать бычков. (В нашей деревне считалось, что раки отдают «мертвечиной», их мы не брали.)
Только когда на колокольне било полдень, мы спешили на луг. Младшие или старшие братья, сестры приносили нам поесть, или мы с утра брали еду с собой в узелках. В полдень купались, а потом айда по садам и огородам вдоль реки — разорять гнезда, добывать черешню, ранние сливы, горох, огурцы — все, чем можно поживиться.
Нас гоняли, драли за вихры, доставалось вдобавок и дома, потому что всякий раз среди нас находился пострадавший, который будто бы «наступил на стекло», а на самом деле проколол пятку, перелезая через чужой забор, спасаясь от погони. Если после этого он не мог бегать, его испытывали, чтоб он не попался потом, во время набега — ставили дозорным: он приглядывал за скотиной и нашими узелками (из которых при случае лакомился, за что нередко бывал бит, и все кончалось плачем), а из добычи каждый выделял ему чего-нибудь, так что дозорному перепадало больше всех, но за это он обязан был отгонять скотину, если она лезла в огород, всех слушаться и никому не перечить.
И так — все лето, пока не начинали падать листья с деревьев и холодный ветер не нагонял нам гусиную кожу по всему телу.
Парни тоже купались в реке. Девушки — в субботу вечером из соображений чистоты, а в воскресенье после обеда уже ради удовольствия. Правда, девушки уходили далеко от деревни, выше или ниже по течению, и все равно им не раз приходилось упрашивать парней, чтоб те вернули им одежду или чтоб вытащили ее с глубокого места из воды, чаще же — чтоб сняли с ив, куда парни закидывали ее. То-то было смеху, крику, визгу, поддразнивания, а иногда и обид, по крайней мере — до вечера. Невесты тоже осмеливались купаться, и даже в людных местах, можно было встретить там и вдову, но уж люди женатые и пожилые, родители — те не купались.
«Старикам не пристало открывать свою наготу», — говаривала бабушка, наверное, вычитанное из Библии. К тому же у отца с матерью была привычка ругать нас: одежду, дескать, намочим, порвем или в речке утопим, простудимся, утонем, русалка нас под воду затащит и тому подобное, — и уж после этого им самим идти купаться было неловко.
Трудовой люд, бедняки не купались вообще, они, мол, за работой и без того по́том умываются.
Кто побогаче — ездили «на воды», одни развлечения ради, другие по нужде.
Зимой в случае надобности все обходились домашними лекарствами, весной и летом лечиться было недосуг из-за работы, а вот уж управившись с сеном и с жатвой, отправлялись «на воды».
В моем крае людей чаще всего донимают такие болезни: расширение жил, прострел, простудная ломота, корчи, — а при этих болезнях лучшего курорта, чем Теплице, не найти. Кто имел лошадей и чувствовал себя очень уж плохо, те нет-нет да и наезжали в Теплице; безлошадные и у кого не было острой нужды довольствовались Штявничками. Мои дед и бабка ходили только туда.