Летом в страду при хорошей погоде они на здоровье не жаловались, а может быть, просто не успевали думать о болезнях; но стоило брызнуть дождю и нельзя было ворошить и сушить сено, они начинали потирать руки, ноги, хвататься за поясницу.
— Вот уберем урожай, а там и на воды отправимся! — утешали друг друга дед и бабушка. Заранее решали, что кровь пускать они больше не станут, — это лишь в молодости хорошо было, а вот банки попросят поставить, и пусть уж поставят на все места, где ноет, колет, болит.
— И угощение с собой возьмем! Пойдешь и ты с нами, — сулил мне дед, чтоб я охотнее работал: овечек да гусей пасли уже младшие братья. Так целое лето мы собирались «на воды», но только после сенокоса.
— На сенокосе еще запылимся, замажемся, и купанья насмарку пойдут, — замечал дед.
— Ну, у кого есть лишние деньги, тот пускай идет, — говорила бабушка. — Янаковы вроде уже два раза были, — добавляла она с некоторой завистью.
— В это воскресенье и мы пойдем, — завершал разговор дед.
В субботу утром бабушка отправлялась в город; продав там пять-шесть пар цыплят, покупала три фунта телятины, белой муки, черного и желтого изюма специально для завтрашнего похода. Замесив тесто на молоке, к вечеру пекла в духовке бабу с двухгодовалого ребенка, так густо утыканную изюмом, словно мухи ее облепили.
В воскресенье утром она варила полный молочник кофе и переливала в бутылки. Это, мол, на полдник мальчишке (мне то есть) и ей; а «дедушка будет пить вино».
Затем все мы шли в костел. Бабушка оставалась дома — варить обед и, главное, приготовить все в дорогу, потому что в час мы уже двинемся в путь. Она жарила телятину, добавив цыпленка «для вкуса», варила сливы с сахаром, а после обеда увязывала все в узелки, укладывала в корзинку, и белье тоже, так что нам с ней было что нести. Деда мы не утруждали, у него была палка, а в другой руке трубка. Опять же не годится мужчине узлы таскать, особенно когда мы идем «на воды», где будут и господа, для которых дедушка, по крайней мере пока они вместе пьют вино, тоже «пан».
Вот так, нагруженные едой, довольные, что с божьей помощью убрали с поля урожай, ходили мы обычно в середине августа «на воды».
Я нес увязанную в платок бабу и сначала бежал впереди, но потом ноша начинала оттягивать мне руки, становилось жарко, я отставал, и деду приходилось время от времени помогать мне. У бабушки тотчас находилась сказка про коня, который несся вскачь, а потом едва ноги волочил… Она вообще была со мной строже.
Мы шли не одни. Впереди нас и за нами шли другие крестьяне и крестьянки. Молодки принаряженные, накрахмаленные — только юбки шуршат, а старухи — со своими болезнями лишь вздыхали, вроде моей бабушки. Молодые шли, чтобы покрасоваться, повеселиться в городе, заглянуть в паноптикум, покататься на карусели, а заодно и принять ванну. Мы, то есть дедушка, шел, чтобы выпить свои «пол-литра» доброго вина, «показаться на люди» и, как и бабушка, ради здоровья: ломоту в костях да колики выгнать, дурную кровь спустить, загустевшую разредить, мозоли вывести — словом, избавиться от всех болячек и хвороб, накопившихся за год, и приятно провести время на людях.
В Штявничках, как называлось место, где были воды и грязи, мы уже заставали пестрое общество: горожан с женами и детьми и принаряженных крестьян. Они сидели вперемешку на дворе вокруг столиков под раскидистыми липами и споласкивали пропыленные глотки холодным винцом, разбавленным местной минеральной водой.
Очень сердечно, как старых знакомых, встречал нас хозяин — арендатор, трактирщик и лекарь в одном лице. Летом он арендовал купальни, а помимо того имел в городе постоянную цирюльню. Внешность хозяина вполне соответствовала его ремеслу: маленький, худой, лет шестидесяти, с редкими седоватыми волосами, расчесанными на прямой пробор и напомаженными; очки в золотой оправе, золотая цепочка на белой жилетке, руки в перстнях, лицо красное, бритое, оставлены только седоватые усики и — козлиная бородка, немного с рыжиной. Весь он так и благоухал одеколоном и помадой.
С дедом они величали друг друга «пан» и по фамилии, бабушку он называл «пани» и выхватывал у нее из рук корзинку и узелки. Но она не давала и сама шла на кухню, чтобы оставить все это у хозяйки.
Тем временем он познакомился со мной. Дед подтолкнул меня, и я сообразил, что надо подать господину «лапку» и поцеловать у него руку. Это первое, чему словаки учат детей — угодливости. Пан Шульц руки целовать не дал, но мое намерение ему явно понравилось, — он ущипнул меня за подбородок и стал расспрашивать про отца, семью, хозяйство. Говорил он по-словацки, хотя его речь немного отдавала немецкой. Дед между тем докурил трубку, бабушка вернулась с кухни, и они пошли «хворь» выгонять. Общая ванна для них была уже приготовлена.