То, что крестьянин под одним только богом ходит, а над казенным человеком, где бы он ни служил, разного начальства, что волос на голове, — о том и не думал, это из него на военной службе давно вышибли.
Пойти в жандармы, посыльным в канцелярии?
Нет.
Дружки-железнодорожники расхваливают свою службу. Вот, мол, где заработки! И жалованье идет, да еще и с километра надбавка… За день зарабатывают, как за два!
И как прошение на место подавать, куда идти — все это ему растолковали друзья.
Он и отцу об этом написал, и говорил с ним, — тот и не подумал отговаривать…
— Коли так, брат тебе долю выплатит; кормись, как тебе легче.
И он решил: пойду на железную дорогу. И начал действовать, чтобы получить место наверняка.
Действительную отслужил Дюрко без особых взысканий. Отец, еще во время службы, сходил с ним, прихватив полную суму, к нотару, а тот к служному, и дело уладили. Мать отнесла еще напоследок мастеру и инженеру по три головки домашнего сыру и оштепков. Они умасливали, просили замолвить словечко, задаривали, и Дюрко взяли на железную дорогу.
Перед тем как вернуться из армии домой, заказал он себе черный городской костюм и, примерив его, не узнал сам себя. Долго пришлось портному убеждать его, что так и положено: брюки широкие, пиджак просторный, жилет с низким вырезом… только цепочки не хватает.
Все же, возвращаясь домой, он убрал костюм, но и по-деревенски не оделся, а поехал в военном — солдатские башмаки, городские брюки и жилетка, но поверх того — военный мундир, потому что воротник и жесткая новая рубаха натирали шею и сдавливали горло, а ленту, чтобы повязать под воротничок, он как-то не смог подобрать…
Пробыв дома несколько дней, он никуда не ходил, особенно в городской одежде стеснялся; свои собаки не признали бы его, не то что дядя, тетка и прочая родня.
— Поскорее, поскорее убраться отсюда, не то со стыда здесь сгорю. — И часто сам для себя и для близких примерял новый костюм, застегивал воротнички, завязывал бант, причесывался, подкручивал усы, чтобы все было под стать обновкам.
Всякий раз при этом обливался он потом. И всякий раз надевал что-нибудь из военного, чтобы перед самим собой прикрыть это господское…
Элена жила на другом хуторе; он не пошел к ней, и она тоже, раз только в воскресенье встретились они в костеле, да и то не заговорили. Они стеснялись друг друга; к тому же он вернул ей слово еще летом, когда был на службе.
И вообще так уж водится, что был бы Дюрко за парень, не будь у него, по крайней мере, четырех подружек. Впрочем, и она уже на других заглядывалась. А как услыхала, что он нанимается на железную дорогу — ее бы и так из дому не пустили, да она и сама не уехала бы, как ей казалось, — то так ей тошно стало на душе, будто велели мужчиной переодеться, забросить свои деревенские наряды, когда у нее одних расшитых воскресных нарукавников дюжина, а еще и будничные и на случай траура… И так уже скоро год, как зарастает тропка, как расстались…
Да еще в город, да за такого, что барином себя держит…
На железной дороге Дюрко, теперь уже Дюри, выполнял всякую работу, и то и другое, что скажут…
С домом он совсем не расстался, жалованья еще не платили, а чтобы подмазывать, нужно было то ягненка, то оштепок, то масла. Он передавал отцу, и мать или брат привозили.
— Это твой брат?
— Мой.
— Экий детван! — подтрунивали над ним на службе.
Но были и такие, вроде него самого, которым это не нравилось, и они вступались за Дюри.
Когда отец или мать бывали на ярмарке и заглядывали на станцию — что, дескать, поделывает их Дюрко? — тот разговаривал с ними через ограду или отводил в сторонку и цедил слова холодно, сквозь зубы. А им казалось, что так оно теперь и должно быть, поскольку сын теперь вроде бы чиновник.
— Только вот больно ты чумазый. Плохо тебе стирают… Пошли нам белье, на той неделе вываривать будем…
Сердце материнское обливалось кровью, что он будто и на себя не похож. Но услыхав, сколько сын теперь зарабатывает — сорок, сорок пять, а то и все пятьдесят золотых в месяц, уже не так мучилась. Им-то приходится в грязи, в навозе перемазавшись, надрываться, думала она, пока увидят тридцать — сорок золотых…
— С такими деньгами ты бы, сынок, и жениться мог… Может, уже и есть какая барышня на примете?
— Я и сам об этом подумываю, да и нашлось бы кого взять. В городе она служит, вам наверняка приглянется.