«А ведь я ей не помог, — подумалось мне. — Она не поняла, чего я хочу. Ей кажется, что так еще тяжелее».
— Поймите, вам не нужно будет сюда ходить четыре раза в год, каждый раз переписывать вексель, а нам каждый раз его в книги записывать. Книги дорогие… — пытаюсь успокоить ее.
— Вы сами знаете, как вам лучше. Значит, мне теперь не приходить? — спрашивает еще раз, чтобы убедиться, что ходить на самом деле не нужно.
— Не нужно, два года не нужно, — уверяю ее, думая про себя, что через два года ее, пожалуй, уже и в живых не будет.
Но она и по сю пору жива. Бедняга, лучше бы ей умереть. Это было бы для нее избавлением. Если б так вышло, поручитель заплатил бы долг, а я не писал бы рассказ.
Прошло уже два года, а она все не платит в банк. Но этой весной она снова появилась и пустилась в плач, — мол, у нее уже была крона, однажды целых две спрятала, да сын выпросил, другой раз невестка вытянула, а как-то раз даже силой у нее забрали, мол, «вы тут обойдетесь».
— Так я пришла, чтобы подождали, и проценты принесла… — и выложила шестак.
— Этого на целый год хватит. Сейчас деньги дешевле стали… — утешил я ее, вспомнив с трудом, что еще два года назад внес ее в списки мелких должников и вексель лежит где-то на самом дне кассы.
— Вот ежели хватит… Что-то уж больно мало. Ведь я только шестак дала. Может, ошиблись, когда считали?
— Нет, матушка, все правильно.
— Хватило б до праздника всех святых. А то я прошлой осенью руку сломала тут вот в запястье. Упала с чердака, когда белье вешала. Стара стала, голова кружится, очнулась в сенях, лежу, а рука, как плеть, болтается. Ничего делать не могла, одной рукой хлеба не вымесишь. Вот пойду на свеклу, заработаю, тогда уж и верну вам. Только не беспокойтесь. Пока жива, про вексель не забуду. Мне уж и так говорят: «Плюньте вы на него, что у вас заберут?» Как бы не так, дети мои, совесть потерять на старости лет… Я так не могу… Это что ж получается? Как брать деньги, так «пожалуйста, прошу вас», а потом отказаться, мол, «сами платите, могли не подписывать, знали ведь, что у меня ничего нет». Нет уж. Вы так и сделали б, да только не я. Пока жива, не откажусь от долга, а помру — останется одежда, перина, сундук, постель — это все продать можно…
Я заинтересовался жизнью этой необыкновенной женщины, но никто не мог мне ничего толком рассказать.
— Господи, да кому было дело до того, как ей жилось, какая она была?
И то верно, подумалось мне.
У нас в Словакии любят рассказывать о господах, графах, принцах, разбираются в родословных цесарей, но вокруг себя мало кого замечают, даже если это человек в нравственном отношении совершенно особенный. Среди своих никто из нас не ищет примеров, будто все мы одинаково хорошие или одинаково плохие и не можем друг друга ничему научить. А стоит хоть немного задуматься — какую жизнь прожила матушка Пуосткова, какой она была до самой старости, до сегодняшнего дня…
С мужем ей не повезло. Чудной был человек. Работать не любил. Ковырнет мотыгой, махнет косой или вилами — и ладно, хватит. А если, еле-еле собравшись, подряжался куда на работу, набрав еды на неделю, то возвращался на второй-третий день домой. Сумка пустая, а на работу жалуется, — мол, тяжелая, нудная, плата маленькая, лучше уж на печи голодным пролежать, чем за три-четыре шестака целый день спину гнуть. Ладно б и лежал себе на печи, но ведь вечер придет — есть хочется, утром светает рано — опять бы поел, да и обед бы не помешал. Когда голодный — сил нет, как наелся — спать тянет, жаловался он.
Вот и полеживал. Если жена гнала его на работу, прикидывался больным. К тому же курил. А то вытянет два-три крейцера на паленку — и в корчму, на уголок, еще и других от работы отвлекает. Она, глупая, поначалу верила в его болезни, а потом свыклась, и, если ему хотелось, делал кой-какую работу по дому, а она ходила на заработки, чтобы прокормить его. Муж даже за сыном, а он у них один был, и то как следует не доглядит. Тот вечно приходил домой весь исцарапанный и оборванный.
Когда мальчик подрос, пошел на заработки и сначала помогал матери содержать отца.
Но потом стал копить на одежду, дескать, он жениться собирается, и уже ничего матери не давал: пусть отец сам идет работать. Словом, вырос, стал ухаживать за девушками и свой заработок тратил на себя.
Отец по-прежнему целыми днями лежал и, как я уже упоминал, выпивал да покуривал. Однажды пришли его даже проведать, будто больного, а он в это время занимался тем, что донимал жену, чтобы она ему на паленку да на закуску дала.