Уложила мать в постель всех троих — бедненькие, помаленьку забывают отца. Уж и спрашивать перестают, когда он придет. Если мать говорит, что он больше никогда не придет, они не понимают, — весело возятся, да матери друг на друга жалуются:
— Ондрик толкается… Это Марка сама… а на меня говорит… — и с радостью забираются на постель, на которой после смерти отца спят втроем, а мать, скрючившись, жмется на лавке у железной печурки. Детям под периной тепло, и они засыпают.
Мать оставила им воды, хлебушка, а на случай, если кто проснется, оставила зажженную коптилку. Старшей, семилетней Зузке, наказала присматривать за младшими, если вдруг чего понадобится. Господа вроде бы только до полуночи в театре будут, на танцы не останутся.
Турянка не оставляла еще на ночь детей одних. Это в первый раз.
— Господи, семь пробило, пора идти. — И, покрывшись платком, совсем было вышла, да никак не решится, все оглядывает комнатушку — не забыла ли чего. Посмотрела на кровать, еще раз наказала Зузке шепотом (чтоб младшие не услыхали и не испугались) быть внимательной, а коли проснутся, чтоб сказала — мама скоро вернется, спите, мол; и все ж не может уйти.
Наконец, вышла на цыпочках, заперла домишко, бежит, торопится, не смотрит, куда ступает. А в уме все перебирает: протопила вроде хорошо и детей накормила сытно, но на дворе холод такой, что быстро выстудит избу, и если, не дай бог, кто из детей раскроется, простудится, ох, не оберешься тогда хлопот. А как не пойдешь: я у них всегда работу и заработок имею: а тут и высплюсь, и за день вдвойне заплатят.
Господа — хозяин был состоятельный портной — уже с нетерпением ждали Турянку: представление начиналось в половине восьмого.
— Что ж это вы так долго? Мы опаздываем, — выговаривала ей хозяйка.
— Детишек укладывала… чтоб все у них было, коли ночью проснутся.
— Ой, да ваши-то будут спать. Не то что наши, приученные поздно ложиться.
Мальчик и девочка, лет шести и восьми, только оглянулись на тетку Мару и продолжали, развалившись на столе, листать новую книжку с картинками.
Служанка придирчиво оглядывала разодетую хозяйку, подавала ей шпильки, булавки, а ученик сидел у стола как истукан — непривычный к роли няньки при больших детях, стесняло его и присутствие хозяина, которого он боялся.
Портной закурил сигару и нетерпеливо затягивался, дожидаясь, когда же, в конце концов, жена кончит наряжаться.
Наконец, вколов в пояс на всякий случай еще две-три булавки, она пошла за мужем, наказывая, чтобы следили за детьми и уложили их в постель, когда они захотят спать. Мара спросила, не надо ли чего сделать.
— Дерите перо, — на ходу сказала хозяйка. — Вернемся не позже полуночи. Молоко и прочее там-то и там-то, — наказывала хозяйка провожавшим ее Маре, служанке и ученику.
Служанка принесла перо. Дети немного поозорничали, поиграли и попросились спать. Тетка Мара их уложила. Служанка тоже вскоре уснула прямо за столом. Ученик просмотрел книжку с картинками, почитал ее по слогам, а потом незаметно исчез, уверенный, что скоро хозяева не вернутся; пошел взглянуть через окно на господ, вернее, на представление. Что с него возьмешь — ученик.
Мара щипала перо; ученик ушел, служанка спала; тишина и детское дыхание не давали ей избавиться от мыслей: как-то там мои? Не проснулись ли, не плачут ли, может, кто упал с кровати или перину сбросил, простудится…
Маятник часов тупо раскачивался, «тик-так, тик-так», и Мара Турянка, думая о своей безрадостной жизни, отгоняла тревожные мысли, приглаживала волосы, пряча выбившиеся пряди под косынку, и никак не могла сдержать слезы. Смахивала их пальцами с налипшими на них перьями. Служанка за столом спала, положив голову на руки, но то и дело вскидывалась, просыпаясь; начнет щипать перо, скажет слово-другое о хозяйке, хозяине и тут же снова засыпает. Лет ей четырнадцать — пятнадцать, совсем еще девчонка, удивительно ли, что она, бедняжка, так изнурена.
Не выдержала все-таки Мара. Разбудила служанку, тоже Мару, не велела ей спать, пока не вернется, и, сама не своя, толком не покрывшись, побежала домой — хоть в окошко глянуть на детей. Ее бросало в жар, когда она бежала по замерзшей дороге, в беспросветной, как ее вдовья жизнь, ночи.
Заглянула в окно, вбежала в дом, дети спали. Перецеловала их голенькие ручки, личики, поправила перинку, тихонько спрашивая, каково им спится первый раз совсем одним? Очень плохо без отца, без мамки? Побыла всего минутку и, притворив дверь, побежала назад, чтобы хозяйка не прогневалась — мол, наняли ее, а она ходит бог весть где. (Служанке-то Мара сказала, что она так только, на минутку…)