Учитель доверия не завоевал, но не из-за венгерского, потому что деревенские, хотя и ворчали, но признавали, что детям в школе нечего было б делать, кабы для них не выдумывали чего-нибудь новенького; а не доверяли ему за его надменное поведение, за то, что насильно насаждал всякие новшества в церковной службе да что не пытался сблизиться с деревенскими.
Не заходил он и к нам, к отцу-старосте, хотя мы два года вместе пробыли в учительской семинарии. Когда он хотел пойти со мной погулять, стучал палочкой в окно моей комнаты или передавал через детей, предлагая сходить куда… Этакий застенчивый селянин! А все из-за своего характера, да и священник его в этом поддерживал; сам-то священник за тридцать лет тоже ни разу не зашел в дома односельчан, разве кого исповедать надо было или когда с крестным ходом после рождества ходил благословлять жилища, но все быстро, быстро, как все говорили — «лишь бы собрать». Священник сразу похвалил учителя, что тот ни к кому не ходит — в нашей деревне, мол, все спились, в каждом доме паленка, жженка, а по воскресеньям и в праздники за полночь, а то и до утра в карты режутся.
В начале сентября я уехал в семинарию. Об учителе почти не слыхал, отец раза два в письме мимоходом упомянул, что, мол, гордый он, никого знать не хочет, не здоровается, ни с кем не заговаривает. Подарок — фрукты и повидло, мол, не принял, хоть я старался выбрать ему яблоки и груши самые красивые; мне их Матё (это брат мой) помогал срывать с деревьев. Он надеялся, что и ему перепадет из угощения, а пришлось все принести назад. Я написал им, что подарки учителю через детей не посылают, но у нас это давно заведено, и родители никак не могут этого понять. В самом деле, почему? Когда-то они сами также приносили учителю подарки, и все было в порядке. С мельницы, писал отец, послали уток, но и их учитель не принял. Это разнеслось по деревне, и после уж никто не осмеливался преподносить подарки. Учителя считали высокомерным господином, брезгует, вишь, яблочками из крестьянского дома, и пошла ходить из уст в уста пословица о нем: «Стал мужик писарем, а думает, что кесарем».
Сестре его жаль было отсылать назад и фрукты и уток, но она не посмела их принять, потому что брат, хоть только этим летом закончил учительскую семинарию, считал: хочешь считаться недоступным — избегай подобных вещей…
Я приехал домой на рождественские святки, как раз за день до сочельника. Поздоровался дома со всей семьей и тут же отправился к учителю показать табель да рассказать, что нового в семинарии. По два часа в неделю, — правда, это не обязательные лекции — преподают словацкий язык — чтение и правописание. В Клашторской государственной учительской семинарии в 1891 году действительно ввели изучение словацкого языка с тем умыслом, чтобы учителя, знающие родной язык народа, легче могли насаждать венгерский и в школе, и в деревне. Учитель остался к этой новости равнодушен, и мы, как и прежде, говорили только по-венгерски.
Его сестра напекла пирогов, несколько штук уложила в корзинку и под вечер поспешила домой, в деревню неподалеку. Если бы она на рождество не побывала дома, то и праздник был бы не в праздник. Мне понравилось, что она говорила об этом от души. Для меня тоже наступили счастливые дни: провести праздники дома, играть у дядьки в карты на орехи и пить сладкую, как мед, жженку.
Сестра ушла; у учителя было много дел, забот: он разучивал на старом пианино, о котором уже шла речь, рождественские песенки, все новые, потому что наши старые, трехсотлетние, считал несерьезными, недостойными, под них, мол, только плясать! Он играл и пел, я ему подтягивал; нам вдвоем предстояло назавтра в полночь, и в первый день праздника, и в течение всего рождества перекрикивать всех, на что я не надеялся и опасался за исход, боясь опозориться. Ладно, отвечает-то за это учитель, — утешился в конце концов я.