Перевод Л. Широковой.
Начало конца
Отец, старый Яно Дробняк, тогда был еще жив; на хозяйстве с ним были двое сыновей — Ондрей, женатый уже, и Янко, холостой. И вот надумал Янко поехать, как другие, искать счастья, поглядеть свет: понимай — в Америку…
— Ну чего тебе за морем счастья искать? Голытьба мы, что ли? Я вам уже недолго буду мешать. Матери уголок отделите, а самим места хватит, хоть вас и двое, проживете, — возразил отец.
— Да ведь лишние деньги карман не тянут, — завел новую песню Янко, полагая, что она и отцу полюбится. Да где там!
— Скажи ты такое, когда в солдатах служил, я б тебе избу не стал строить. Сколько маеты было, а все — чтоб ты на готовенькое пришел, хоть сразу и женись. Три тысячи туда вложили, а теперь что? В аренду чужим людям отдать за тридцать золотых? Земли-то сколько бы купили на те тысячи…
— В этом «женись» и вся загвоздка, — подала голос мать. С отца что возьмешь? Ничего не видит, верит всему, что «парнишка» скажет. Но она-то не слепая. Высохла вся, но глаз зоркий, все за младшим примечает, да и языку своему не дает передохнуть.
— Потому он ехать надумал, что не позволяем мы ему взять Борку Борину… Как отца-то ее звали?
— Врабель, — простодушно подсказал старик.
— Это муж был матери… а отец Борки…
Все поняли, на что намекает мать, да никто не пришел ей на помощь, не продолжил. Дело в том, что мать девушки, вдова, служила у неженатого учителя, да и согрешила.
— Стало быть, сирота она, — выручил жену старик, и у всех отлегло от сердца.
— Все сиротами будем, — заметил Ондрей, а мать глянула на него, запнувшись, и подумала: «Неужто в самом деле мы все будем сироты…»
— Ну, а где мать «заработала» ее? — все же ударила она по больному месту.
— Всем известно где! — отрезал оскорбленный Янко и вскочил. Но мать не сдалась так легко, как отец, а снова повернула на свое, чтобы поскорее высказать все до конца, хотя отец уже и головой стал покачивать, подмигивать, громко закашлялся, лишь бы остановить ее.
— Мы ж тебе, сынок, только добра желаем. Ну что тебе проку от ее красоты, красота минет, главное, чтоб работящая была. А работница она — тьфу, что тут…
— Не смейте так говорить, не то я!.. Что вы о ней знаете, какая она на работу?
— Что знаю? Ничего не знаю! — Мать испугалась, но тут же опять взялась за свое. — Ну, ударь меня, ударь! — закричала она со слезами в голосе.
Но Янко уже выбежал вон, хлопнув дверью. Отец не поднял головы и по-прежнему сидел, обхватив ее ладонями, а дети Ондрея затихли, как цыплята, когда наседка закудахчет испуганно.
— Из-за какой-то вертихвостки! И все ж я тебе скажу, на что она горазда — только песенки распевать… Голь перекатная… Ни добра, ни земли — ничего, что волос на ладони… — И она ткнула пальцем в свою черную, натруженную ладонь. — Служит она, как же. Три места за год сменила. Уже и у священника была, и у нотара, а теперь в корчме у еврея. Это я тебе, слышишь? Можешь и не слушать, — говорила она в сторону двери, — но я тебе до смерти не позволю, ни за что… Пока сил достанет… хоть бы ты со злости и уехал в Америку.
— А я скажу, что уже и отцу говорил, — отпустите его, коли хочет ехать. И в жены пускай ту берет, что ему по нраву. Ему ведь с ней жить. Почто ему маяться с какой другой, что не мила! — вступился старший брат.
— И ты туда же? Его сторону держишь? — прикрикнула мать на Ондрея.
Так прошло с полгода, а Дробняки все не могли договориться; но потом отца удалось смягчить будущими долларами, да и Ондрей то и дело принимался мать уговаривать, чтобы отпустила брата, чтоб дали ему на билет. Родителям он говорил, что Янко там забудет про девушку, а про себя думал: Янко уедет и не вернется, а он, Ондриш, со временем выплатит брату за его надел, выплатит, сколько тот пожелает. Детей-то у них прибывает… за четыре года трое.
Помог он брату с Америкой, и тот — даже прокляла было его мать, но под конец, когда уж на поезд садился, когда паровик свистнул, когда уж последнее облачко дыма растаяло и не видно стало, как Янко машет шляпой, получил он благословение и от рассерженной матери — уехал…