Отец прощался с сыном уже на веки вечные дома, он-де не поедет в город, стар стал, слаб. На прощание и мать смягчилась, да и невестка плакала по деверю — недобрые люди могли бы этого и не понять, не зная, что у нас, словаков, плачут, разлучаясь и с коровой, с конем, если не надеются их больше увидеть… Лишь Ондрей, хотя и стер слезу, но держался по-мужски. Как и подобало.
Янко опустился на колени, отец положил ему руку на голову и перекрестил его, и так был расстроен, что из-за слез все не мог выговорить: «…и ду-ду-ду-духа святого!»
И уже пошли садиться в телегу, как вдруг и отец велел принести ему сермягу. Дома осталась только невестка с детьми.
Когда ехали по деревне, Янко кланялся на, обе стороны; вот и околица, но как подъехали к корчме, Янко вдруг соскочил — ударило ему в голову, что надо купить сигары на дорогу. Вошел он со стороны лавки, а вернулся через кухню. Это заметила и мать, и в ней все закипело. Хотя — кто его знает? В такую минуту не диво и ошибиться дверью… Правда, Борку потом хозяйка корила, но той — хоть бы хны, не подала и виду, что переживает; дескать, другой найдется, коли этот уехал; она еще и песню запела:
На станции опять стали прощаться, но из-за крика и шума ничего не было слышно, только слезами обливались. Братья махали шляпами, а старый отец — палкой, о которую опирался. Махал, махал, да и перекрестил ею. Старуха мать, прижав ладони к беззубому рту, плакала, подбородок ее дрожал.
Мать — всегда мать.
Третий месяц шел, как Янко уехал, а о нем ни слуху ни духу. И то правда, путь неблизкий, да и из гордости он не хотел писать прежде, чем устроится на работу.
Поехал-то он, правда, к знакомым, и адреса у него были, целых четыре, но от одного знакомого до другого добраться — это не то, что дома добежать до соседей.
— Пропал мой сын, нет уже его в живых, — причитал добряк отец, но мать и сын с невесткой уговаривали его, что, дескать, и жизнь и смерть — все в руках божьих…
— И без вас знаю, да ведь…
— Может, помер, а может, и жив. Какая-никакая весточка, а пришла бы. Ведь у него паспорт был, — разъяснял отцу Ондрей.
— А что, коли и паспорт с ним утонул? — горевал отец.
— Это уж конечно, паспорта не собирают, когда дело худо, — не то с грустью, не то в шутку соглашался Ондрей.
Отец, — а этого за ним прежде не водилось, — зачастил в корчму к еврею, который получал немецкие газеты, и все допытывался у него, не написано ли в них чего о морской буре. И всегда заходил на кухню, будто бы раскурить трубку, и выспрашивал у Борки, не прислал ли весточку Янко.
— Не бойся меня, я Янков отец, а коль господь бог даст, и тебе отцом буду.
— Нет, не писал.
Слова ее подтверждали всякий раз и корчмарь с корчмаркой, ведь почтальон отдал бы им письмо для служанки — у них так заведено.
А спустя три месяца в Горки пришли два письма — отцу и Борке. В один день. Видать, Янко сделал нарочно так — пусть обеим сторонам все будет ясно и чтоб никто не держал на него обиды.
Дробняки были в поле, и вот, как только кто приходил домой, невестка каждому особо читала письмо, а отец вечером даже снял лампу с гвоздя, взял письмо и, глядя на него, не мог подавить плач; слезы радости текли по щекам, и он, старый человек, казался им смешон — плачет, да еще как-то тоненько всхлипывает. Читать старик не умел и потому спрашивал, в какой строчке и на каком месте написано, что Янко доехал благополучно, и в воскресенье потом сам показывал толстым корявым пальцем:
— Тут вот читай, тут!
Кому поклон передать, все было написано честь по чести, только вот про одну старую тетку, тетку Зузу, Янко за океаном забыл. Но это исправили: Ондриш — и сам писарь что надо — втиснул ее меж родственников, как положено, и никто ничего не заметил ни на второй день, когда письмо перечитывали, ни потом, когда вся родня, а среди них и тетка Зуза (она сразу, как упомянули ее имя, принялась плакать), — специально сходилась вновь читать письмо. Так хорошо вышло, что никого не обидели, а тетка Зуза будет благодарна по гроб.
В письме Янко писал, что здоров, работает где-то в лесу, на лесопилке, плата — всего доллар и сорок центов в день, и потому послать он пока еще ничего не может.
Когда разгадали загадку, сколько будет доллар и сорок центов на наши деньги, старуха взяла письмо и вложила его в молитвенник. В воскресенье напишут ответ. А сейчас — работа, мужик ведь не то, что нотар — тому ничего не стоит сесть и написать. А тут надо «конверту» купить, бумаги, чернил и перо. Или взять у кого, раз в доме у них пока еще нет ученика. Вот, старый, дело не так-то просто.