Девушка исчезла из деревни — никто и не заметил когда. Янко слово сдержал и по новому уговору билет на пароход для Борки послал ее родственнице в дальнюю деревню. Борка отказалась от места — дескать, пойдет служить в город. Проверили — и правда. Задаток там взяла.
— Авось подцепит там какого солдата… — уповала старуха.
А Борка двинулась следом за милым. Провожала ее та же тетка из дальней деревни, она же и задаток новым хозяевам вернула, объяснив, что и как.
«Глядел ли и он на эти горы?.. Пил ли эту воду… — думала Борка, когда приходилось ждать на станциях. — Как назывался его пароход? Может, это тот самый? А если тот самый, в каком уголке он сидел? Глядел ли на это небо, на которое я теперь гляжу? — И от страстного желания поскорей свидеться с Янко у нее, казалось, вот-вот разорвется сердце. — Будет ли он встречать меня на станции?» Она думала, что там, в Нью-Йорке, будет не страшнее, чем в их городе. Ведь и у них народищу уйма прет на железку, особливо когда ярмарка; но ежели ищет кто кого, те всегда друг друга находят.
Когда Борка отправилась в Америку и пока туда добиралась, старая Дробнякова немало крови себе перепортила, побесилась и уж каких только злых слов не приказывала писать сыну в каждом письме, даже не дожидаясь ответа.
«Для того я тебя растила, чтобы ты теперь достался такой, что мизинца твоего не стоит! Хочешь взять служанку, что перебывала и в корчме, и у нотара. Я, твоя мать, приказываю тебе, и отец передать велит… Стар он уже, вот-вот умрет… но он еще помнит тебя и просит тебя, просит тебя, дитя мое, если ты еще не связан с ней совсем, не женись на ней!» И так далее.
Янко много слов на ответ не тратил: знал он, что ни отец и никто другой из родни не возражают против Борки, только мать; да и у нее-то нет причин, одна спесь богачки. Он не перечил матери, не оправдывался, лишь добавлял в письме всякий раз: «Не обижайте ее, не ругайте, мама, ведь она мне люба».
От этих слов старик сразу пригорюнится, начнет вспоминать.
— Мой сын, весь в меня! Все, как и у нас с тобой, мать, было, — пускается отец в воспоминания, как отчаянно он влюбился. При этом лицо его кривится — он смеется сквозь слезы, роняет трубку из беззубого рта, по чубуку течет слюна, слезы капают на сорочку, хоть он то и дело отирает согнутыми пальцами нос и рот, а то и трубку оботрет о колено, а это старуху бесит просто до крайности.
— Табачище не отстираешь потом… — ворчит она, не столько от злости, сколько по привычке, ведь завела это она почти сорок лет назад, когда они едва поженились. А сейчас задело ее, что отец вроде сравнил ее с Борной, хоть и ясно, что не по-худому, по-хорошему. Но все равно!
— Мои родители были порядочные!
— Да не о том я… Ой, старая, старая… До чего колюча, просто еж.
— А нешто я к тебе с пустыми руками пришла? Откуда у нас конопляник и луг? Кто корову привел?
— На выгон ты ее привела, нашу корову, — усмехнулся старик. — Ладно, ладно, все правда. Только я бы тебя взял и без приданого, будь ты, как Борка, — улыбается старик воспоминаниям.
— А вот я бы не стала рубить дерево не по себе, как эта побирушка, не пошла б за тебя бесприданницей.
— Эх, кабы всем столько разума, как у тебя тогда… Поди-ка, подай мне уголек, моя старушка, — переводит старик разговор на другое.
— Еще чего! Побегу пальцы обжигать! — упрямится старуха, но тут же смягчается.
— Чего ж так! За тридцать пять лет — ведь на святого Дюра уж будет — ты ни разу не зажгла мне трубку… А бывало, и вино покупала… — пригорюнился старый, но не взаправду, а лишь бы поддеть ее. Сам он тем часом, опустившись на колени, доставал из плиты уголек и, подбрасывая его на ладони, стряхнул затем в трубку, прижал толстым ногтем; после, уже попыхивая, шевелил пальцами, потирая слегка обожженные подушечки.
Такие шутливые речи, правда, велись лишь после работы, когда все возвращались с поля. Вечер, но еще не стемнело настолько, чтоб зажигать лампу. Варилась картошка, хватало света от огня в печи, а старый Дробняк сидел перед ней на скамеечке, старуха на лавке, грея руки над плитой, а внучата, поспешив разуть деда, если не дремали по лавкам, то выпытывали у бабушки, с чем нынче будет картоха.
— С языком! — отвечала та, чтоб отвязались, но по ее тону они догадывались, что им дадут и молочка.
Молодые — Ондрей с женой — еще обряжали скотину, но то за одним, то за другим заходили в дом, да частенько и посмеивались, глядя, как старик отец пререкается с матерью — ну, ровно дети малые. Правда, молодые сохраняли при этом серьезный вид, потому что старики в детство не впадали… Старуха-то еще совсем крепкая, на здоровье не жалуется. Случись, невестке вдруг занеможется, она сразу: