— Спасибо, спасибо, благодарю за поздравления, а вот кто мне даст тысячу золотых? — вопрошает пришедший в хорошее расположение духа нотар, желая доказать панам, что пользуется безграничным доверием, да и имущество у него есть, под которое ему можно дать в долг.
— Хоть бы и две! — отвечает кто-то.
— А, вон как высоко меня ценит Мигак Андраш! Готов дать за имущество целых две тысячи! Ха-ха-ха! — расхохотался он над Ондреем, смеются и все присутствующие мужики — чего-де он вылез со своими жалкими двумя тысчонками. Господа ухмыляются. А Ондриш, краснея, отговаривается — он, мол, не имел в виду имущество, он просто так, на слово… Потом все к шутке сведут, посмеются вдоволь. А вечером из города приезжают цыгане, собирается молодежь, на дворе танцы, и кому из господ охота, тот может вдоволь натешиться, подержать в танце крестьянок за упругие бока, а то и поухаживать за девушками. Дамы, господа, которые не танцуют, болтают и веселятся в комнатах; порой кто из господ выйдет за нуждой на двор, подвыпившие крестьяне встают, приподнимают шляпы и, когда тот уйдет, начинают выяснять, кто и в каком присутственном месте видел этого пана, спорят.
Ондриш не больно-то разглядывает гуляющих, он вместе с соседом прикидывает — сколько может стоить усадьба и сад нотара, тысяч пятнадцать, как дух свят. Они подсчитывают, шепчутся, и Ондриш мотает на ус…
А нотару того и надобно, чтоб Ондриш мотал себе на ус. Жена его ведает почтой, нотар лучше всех знает, сколько Янко посылает из Америки…
Он брал уже у многих, но худо тому, кто проговорился об этом. Даже собственной жене! Потому что нотар тотчас, где сможет, там перезаймет и вернет с упреками — дескать, вы испугались, тряслись за свои жалкие три сотни… Ну, так вот они… словно я их и не брал!.. Вот они — и прощайте!
Крестьянин от удивления столб столбом, а нотар тотчас и объяснит, какая муха его укусила.
— Расхвастались, что дали мне три сотни…
— Да что вы, я ведь только жене… как мы, люди, все смертны, чтоб она знала, — оправдывается крестьянин, и потом дома из-за этого просто грех, беда: как это жена не удержалась, проговорилась матери или брату, и все разнеслось…
А нотар какое-то время держится холодно, неприступно и, лишь когда его прижмет, снова «унизится», помирится. Так вот и вышколил он крестьян, научил их, особенно тех, что сидели на должности, иметь «служебные тайны», как говорилось, когда время от времени он посылал посыльного за тем или другим; они подписывали векселя, а дома говорили о «служебной тайне». Так они давали ему деньги и подписывали векселя тайком друг от друга, а главное — от своих жен и детей. Нотар служил в деревне уже тринадцать лет, и сколько кто ему за это время одолжил и подписал, этого не знал никто, даже банки в городе, а их было четыре… Но земля нотара от долгов была чиста, под заклад он не брал.
В эту западню угодил и Ондриш на третьем году своей службы, тем легче, что близились выборы, и ему не хотелось потерять должность. Он и сам теперь тратил больше — то и дело ездил в город, да и в корчме с мужиками чаще сидел, и в контору полагалось бутылку-другую принести… то сигару выкурил, а там, глядишь, новую одежду, получше, справил… Известное дело: с волками жить — по-волчьи выть. Янко из Америки прислал уже шесть тысяч крон, с процентами было больше семи тысяч. Ондриш добавил до восьми и дал их нотару в долг на заемное письмо из шести процентов. Нотар, взяв от него клятву хранить тайну, сообщил, что деньги нужны не ему — он берет их для благородного пана служного. И это была правда, но наполовину — на четыре тысячи. Ондриш прикинул: брат получит четыре процента, как и в банке, а ему, Ондришу, сверх того достанутся два. И заемное письмо тут, можно подать к оплате, когда захочешь, если нотар вдруг вздумает хитрить, увиливать. У него дом, сад, земля, а добра в доме! И в конюшне, и в хлеву… Да еще у него жалованье, у нее жалованье, авось не вылетят в трубу… И Ондриш, довольный собой, не обмолвился ни жене, ни матери — не дай бог, распустят язык, а нотар обозлится, и его не изберут, а Ондришу страсть как хочется стать старостой.
«Никому ни гугу», — думал Ондриш, пряча заемное письмо в Янкову вкладную книжку, и убрал с прочими бумагами в солдатский сундучок, стоявший на лавке у стола в углу, а затем спрятал ключик в кошелек и в кисет… Уж куда как надежно.