1925
Поэма
Стоящие возле,
идущие рядом
плечом
к моему плечу,
сносимые этим
огромным снарядом,
с которым и я лечу!
Давайте отметим
и местность и скорость
среди ледяных широт,
и общую горечь,
и общую корысть,
и общий порыв вперед.
Пора,
разложивши по полкам вещи,
взглянуть в пролет,
за стекло,
увидеть,
как пенится, свищет и блещет
то время,
что нас обтекло.
Смотрите,
как этот крутой отрезок
нас выкрутил
в высоту!
Следите,
как ветер –
и свеж и резок –
от севера
в тыл задул!
Ты, холод,
сильней семилетьем
шурши нам:
поднявшиеся на локтях,
сегодня
мы вновь
огибаем вершину,
названье которой –
Октябрь!
Суровое время!
Любимое время!
Тебе не страшна вражда.
Горой ты встаешь
за тех из-за теми,
кто новое звал и ждал.
Ты помнишь,
как страшно,
мертво и тупо
бульвар грохотал листвой?!
Ты помнишь,
сумрачно из-за уступа
нагретый мотался ствол?!
Озобленно-зорко
мы брали на мушку –
кто не был
по-нашему рад,
и ночи не спали,
и хлеба осьмушку
ценили в алмазный карат.
Семь лет
провело не одну морщину,
немало
сломало чувств,
и юношу
превращало в мужчину,
как поросль
в ветвистый куст.
Семь лет
не одни подогнуло колени.
За эти
семь лет –
качнуло Японию,
умер Ленин,
Марс подходил к Земле.
Он вновь поднялся,
Октябрем разбитый,
копейками дней звеня…
(Товарищ критик,
не я против быта,
а быт –
против меня!)
Но нас
Октября приучили были –
бои у Никитских ворот,
прильнувши
к подножкам автомобилей,
сквозь быт
продираться вперед.
Суровое время!
Огромное время!
Тебе не страшна вражда.
Горой ты встаешь
за тех из-за теми,
кто выучил твой масштаб.
Ты, холод,
сильней семилетьем
шурши нам:
поднявшиеся на локтях,
сегодня
мы снова
увидим вершину,
названье которой –
Октябрь!
Октябрь 1924 г.
Через головы критиков
Товарищ
победоносный класс,
ты меня держишь,
поишь,
кормишь.
Поговорим же
в жизни хоть раз
о содержании
и о форме.
Я тревожной
полон заботой
о своей
стихотворной судьбе:
что ни сделай,
как ни сработай, –
все,
говорят,
непонятно тебе.
Нет для товара
более вредных,
более
отягчающих рук,
чем коротышки,
какими посредник
переплавляет
на рынок продукт.
В литературе
им полный почет,
их не проймет ни насмешка,
ни жалоба,
ихним стараньем
на рынок течет
уйма товара
позалежалого.
Если ж продукт
не совсем заплеснел,
если не вовсе
он узок и куц, –
цедит посредник:
«Такие песни
не потребляет
рабочий вкус».
Откуда знает
чернильная тля,
вымазавшая
о поэзию лапки,
что пролетарию
потреблять,
а что навсегда
оставлять на прилавке?!
Очень волнуют
отзывы эти,
верю –
лишь твоей целине.
Может, будешь добр
и ответишь:
этот стих –
выкрутас или нет?
Может, и вправду,
на старое падок,
ты отдаешь предпочтение
ветоши?
Может, и нужно
чесателем пяток
стать –
как дядек старинных
последыши?
Я не жалуюсь
и не ною.
Знаю:
посредничья всюду беда.
Только –
как бы
за ихней спиною
хоть иногда
мне тебя увидать?
Врут!
Не может случиться такого,
чтобы,
новым строкам
не рад,
сам себя
в мещаньи оковы
всовывал
пролетариат.
Врут!
Это ты меня
поишь и кормишь,
свежий
победоносный класс.
О содержании
и о форме
ты говоришь мне
с глазу на глаз!
Положи мне
на сердце ладонь
и внимательно
слушай:
видишь –
бьется на сколько ладов,
то отчетливее,
то глуше…
Это вовсе
не жалобный жест,
не желанье
смутить и растрогать,
и к тебе –
не расчетливый лжец
прижимается
локтем об локоть.
Это я не хочу
и боюсь
снизить песню
в ремесленный навык,
разорвать наш
веселый союз,
заключенный
в семнадцатом –
навек.
Положи мне
на сердце ладонь,
чтобы пело оно,
а не ныло,
чтобы билось
на сотни ладов
и ни разу
не изменило!