[1927]
Термы Каракаллы
Будет дурака ломать,
старый Рим!..
Термы Каракалловы –
это ж грим!
Втиснут в камни шинами
новый след.
Ты ж – покрыт морщинами
древних лет.
Улицами ровными
в синь и в тишь
весь загримированный
стал – стоишь.
Крошится и рушится
пыль со стен;
нету больше ужаса
тех страстей.
Трещина раззявлена
в сто гробов;
больше нет хозяина
тех рабов.
Было по плечу ему
кладку класть
спинами бичуемых
в кровь и всласть.
Без воды, без обуви –
пыл остыл…
Пали катакомбами
в те пласты.
Силу силой меряя,
крался враг.
Римская империя
стерлась в прах.
Все забыто начисто:
тишь и тлен.
Ладаном монашества
взят ты в плен.
Время, вдоль раскалывая,
бьет крылом.
Бани Каракалловой
глух пролом.
Рим стоит
как вкопанный,
тих и слеп,
с выбитыми окнами –
древний склеп.
Брось ты эти хитрости, –
встань, лобаст,
все молитвы вытряси
из аббатств.
Щит подняв на ремни
боевой,
стань на страже времени
своего!
[1927]
Флоренция
В оправу
дольней тишины,
в синеющий
ларец ее –
на дно времен –
погружены
сады твои,
Флоренция.
Сквозь мрамор,
бронзу
и гранит
века твои
не ожили,
и прищур мертвенный
хранит
тяжелый сумрак
Лоджии.
И эта
смертная тоска
сквозь
каменное кружево
застыла
в ссохшихся мазках
художников
Перуджии.
И эти
древние глаза
закрылись,
радость высияв,
и черепом
глядит фасад
ощеренной
Уффиции.
И времени
невидный шлак
покрыл
резной ларец ее,
точно под воду
ушла
и там цветет
Флоренция.
Лишь башня Джотто
к небу вверх
столбом взлетает
яростным:
окаменелый
фейерверк
громады
семиярусной.
Да под пыльцой
и под грязцой,
сердясь,
что время сглажено,
долбит его
своим резцом
упорный
Микеланджело.
Но этот мост,
и этот свод,
и звонкий холод
лесенок
цветет –
из-под воздушных вод
зеленой влажью
плесени.
И ты поникла
навсегда,
и спишь,
без сил, без памяти,
и
бесконечные года
линяют
на пергаменте.