Я становлюсь рядом с Зиной, и мы вместе упираемся в круглое теплое бревно, оно мощно бежит впереди нас по высоким лежкам к желанной воде, к воде, к воде. От веретейки к воде заметный уклон, и бревно набирает скорость, вот уже и толкать не надо, следи только, чтоб ровно бежало, не соскочило чтоб с рельсов, не затормозило тех, кто сзади нас.
У курьи высокая осока, разрослась буйно.
— Зина, стоп! Дальше не лезь… порежешься осокой. Дальше парни выкатают.
— Федя, давай до чистой воды, что я — осоки не видела.
И мы катим дальше, по колено в курье, по грудь в осоке, все дальше и дальше, к чистой воде…
Потом все собираемся у остатков плота на перекур.
Тут и слышится знакомый голос:
— Здорово, зимогоры! — Сюзь Васькой продирается сквозь луговую траву вместе с девчатами, которые тащат нам завтрак.
Васькоя еле видно в траве.
— Да вы тут, робяты, расстарались, — удивляется мастер. — Начальник караванки велел проверить, куда вас унесло. Иди, мол, погляди, где бригада заблудилась…
Мастер оглядел нас.
— Эк взопрели… всю ночь, что ли, ворочали? Да садитесь, поешьте…
Каша парит в ведрах, и похоже, мастер вдвое против нормы спроворил еды. С таким мастером чего не работать.
— Людей-то хоть привез? — спрашивает мастера Олеш.
— В основном девки, молодые, — говорит мастер.
— Красивые хоть? Говорят, в Палаузе вообще красивые перевелись?
— Есть… как нет — я только красивых выбирал, баских, — говорит Васькой.
— Ну, Роза, — тянет Зина любимую свою песню. — Только ты и видела теперь Олеша…
— А что, — ухмыляется Олеш. — В чужом саду яблочко всегда слаще… спробуем…
— Гляди, Олеш, — усмехается Зина, — будешь так за девками ухлестывать — никакая каша тебя не спасет. Если бы не рубашка да кожа — и теперь небось развалился бы…
— Не боись, Зинук! Себя не пожалею… за-ради вас на все пойду…
Прикончили кашу, закурили. Зина серьезно вздохнула:
— Ох, когда только конец настанет этим бревнам… Так и состаришься с вагой в руках, ткнешься носом в пень… Хоть бы какой мужик нашелся, сказал бы: «Зинук, давай-ка, девонька, люби меня: хватит тебе бревна ласкать…» Пикон, чего молчишь? Тебя касается!
— Сказал бы я тебе, — бурчит Пикон и отворачивается.
Пикон и правда хочет что-то сказать Зине. Я уже не раз замечал, как он тайком на Зину посматривает. Кто его знает, может, он в самом деле виды имеет.
— Кончай обедать! — петушино кричит Васькой.
Все выше подымается солнце, печет сверху, катаем дорогой палубник, тает Тамарин плот…
Жарко, ой жарко.
В вершине курьи плот постепенно собирается как бы заново, и сверху, с берега, хорошо видно — сколько леса лежит на воде, да и какого леса…
Я-то думал, меньше чем за два дня одной бригадой не управиться, а вон как развернулись — к вечеру закончим, и все до последнего бревнышка поплывут. Поплывут!
Вечером, когда с запада, навстречу восточному ветру, поднялась сизо-лиловая туча, на месте Тамариного плота осталась только примятая трава.
А туча растет, растет, и вряд ли успеем мы спрятаться на своем плашкоуте. Так и есть — теплый дождь смывает с нас дневной пот, обтягивает девушкам платья на ногах; дождь связывает небо с землей, закрывает от нас тот берег — и вода в Сысоле вскипает…
Но вот туча кончилась — дождь ушел за реку, поливать далекие леса. Снова выбрызнуло солнце — светло… чисто на земле… словно все разнежилось вокруг, обмякло, посвежело. Сосны, как дети, радуются свету, сверкают иглы росистым серебром, трава и цветы тянутся навстречу солнцу. А воздух! Очищенный дождем, он вливается в грудь и наполняет, наполняет тебя… И нет, кажется, большего блаженства, чем вдыхать этот чистый здоровый воздух.
Воздух родной своей земли.
7
Андрей стоял у воды на песке, отутюженном тяжелыми волнами, и с наслаждением подставлял свое сухое тело вечернему солнцу. Он такой же высокий, как отец и Пикон, но в кости еще тоньше, худющий до невозможности. Как будто вялили его все лето.
Но не это удивляло меня. Удивил и даже испугал глубокий багровый шрам, обручем опоясывавший тело ниже груди от ложечки до позвоночника. Словно пытались Андрея распилить, но напрочь перепиливать не стали, бросили на половине. Грудь его выше среза вдавилась внутрь, будто вынули из парня реберный каркас и не на что было опереться грудине.
— Ух как… — вырвалось у меня. Не смог я удержаться от возгласа. Да и вы бы, если б увидели, — не удержались.
— Да, Федя, досталось… — Андрей осторожно поглаживал грудь, подставляя теплу. — Можно сказать, и повоевать не удалось, а вот, видишь…