— Не везет нашим мужикам в роду, — заговорила старуха, — старшего мово с охоты убитым привезли…
— Как же? — ахнула Зина.
— Ружье, говорят, заряжали, да выпалило оно ненарошно. Мужа, Илью, с германской не дождались. Василей уж какой мастер был, и его война забрала… Не везет мужикам в нашем роду, а все мужиков рожаем, девок ни единой не сродили, все пареньки.
— Ой, мамо, не гневи бога, накличешь… — испугалась Домна.
— Чего ж мне его гневить… он у тебя самой забрал паренька, али запамятовала? Бревна тогда для дома рубили. Пока мы с Василеем в лесах ездили, огневой болесью паренек сгорел…
— Как не помнить, — пригорюнилась Домна. — Нам этот дом достался… — Домна отхлебнула чаю, повеселела и повернулась к сыновьям: — Ну, вы, сердцееды, чего сидите, лезьте на полати!
— Сердцееды, — засмеялась Зина.
— Сердцееды, — улыбнулась Домна, — как хотят, так и сушат мое сердце, день не видишь их — намучаешься, думавши. — Она снова улыбнулась. За те несколько часов, что я знаю Домну, я заметил: недалеко у нее улыбка лежит. Значит, много в ней жизни.
Брательники забрались на полати, но долго еще зыркали оттуда глазами.
— Взяла бы ты, Домнушка, мужика какого, — вздохнула старуха. — Другие вот берут… вербованных… может, хороший какой попадет…
— К такой ораве хороший не прибьется, — отмахнулась Домна. — Как-нибудь проживем… Мое времечко прошло. Теперь уж за этих сердцеедов жить надо.
Я опять подумал: как похожа Домна на маму. Наверное, мама тоже сказала бы, что для детей жить будет.
Я встретился взглядом с Зиной, она подмигнула мне, намекая на скорую ночь. А мне как-то неловко стало перед Домной. Впервые, пожалуй, подумал я о маме своей и о Домне вот… как о женщинах, которые могут тосковать по мужу простой бабьей тоской. Каково Домне смотреть на нас с Зиной…
Потом, еще много лет спустя, вспоминался мне этот вечер, стол под керосиновой лампой и это чувство неловкости за свое нечаянное благополучие.
— Если можно, я в сарае лягу, — попросил я хозяйку. Она удивленно посмотрела на меня, потом на Зину.
— Отчего же нельзя, ложись, там постелено и полог от комаров висит.
— А я здесь буду, — вспыхнула Зина. — В сарае я не могу.
Я вышел в сарай и лег под полог на деревянную кровать, на перину. Подушка тут была одна, во всю ширину кровати. Всякое удобство в этом доме вызывало во мне мысль о хозяине. Такой охотник погиб… такой мастер… Каких людей укокошил Гитлер. Сыновья Василея уж не станут такими мастеровитыми, по себе знаю: многому не успел меня отец научить. И Юрика, значит, никто не научит.
Внизу, в хлеву, вздыхает корова. Хозяйка рассказывала, вспоминая, что муж написал с фронта — зарежь, мол, корову, тяжело одной справляться. А Домна не послушала — хотя тяжело, конечно, еще как тяжело. А с коровой все ж легче — выручает животина. «Если бы не корова, — вспоминала Домна, — ни за что бы не выжили…» Она это просто сказала, так просто, что мурашки осыпали спину.
Остро пахнет в сарае свежей травой. Домна расстелила всю принесенную копну на полу, и вениками пахнет, и снизу, из хлева, подымается сладковатый навозный дух, — жизнью пахнет в сарае, оставшемся без хозяина.
В углу, под крышей, квохчет курица, сносит яйцо. Мне не видно, но я знаю, что там висит корзина и куры приучены нестись в этом углу.
Когда заходил, видел я ступу и пест. Дома у нас тоже стояла такая «мельница», да и в каком коми доме не было ее… Наши небогатые суглинки не всякий год родили зерно, рожь да ячмень, и веками приходилось толочь мякину и кач, тот слой на пихте, что между корой и телом дерева. Потому старые песты в наших домах железом окованы. Только таким пестом можно измолоть в подобие муки мякину и кач…
До чего же хорошо в пологе! Комары звенят вокруг, слышат запах моей крови, но — не укусить. Не могут.
Проснулся я от коровьего мыка. Потом услышал, как в подойник звонко бьет молоко. В щели сарая яркими лентами ввивалось солнце.
Выпили мы с Зиной по кружке парного молока, освежили душу.
— Спасибо, Домнушка, — сказала Зина. — Как дома побывали, спасибо тебе.
И я поблагодарил.
— Вам спасибо, — взгрустнула Домна. — Будете близко, бара на волэй: не обойдите…
Мы шли по солнечной росе, под ногами блестела трава. Зина обернулась ко мне:
— Федя, ты чего это вчера, а?
— Как-то нехорошо мне стало… от Домны… от всего…
— Чего ты… она ведь тоже молодая была, понимает…
— Да… а все-таки…
— Ох ты, Федюк. Если все будешь так близко к сердцу принимать, как жить-то станешь, Феденька?