Вурдов все еще стоит на сарайке лодочной, что-то еще не сказалось у него, самое, может, историческое…
— Некоторые спросят, — с напором прокричал Вурдов, — почему именно этих товариссей отмечает хвостовая караванка? Сразу даю ответ: во-первых, они хорошо работают. Во-вторых, сегодня мы вместе с ними заодно отметим всех, кому в этом году стукнуло или стукнет семнадцать…
— Урра-а! — зашумело застолье. — За семнадцать! Да здравствует Феопан Вурдов!.. Мед олас начальник!
Феофан Семенович еще что-то кричал, размахивал руками, потом плюнул в сердцах (понял, наверно, что не перекричать ему этот невообразимый галдеж), сошел с сарайки, взял свой стакан и начал чокаться со всеми подряд. Мы выпили хмельной «керосин» и набросились на розовые ломти свежепросоленной рыбы.
Ну, Капит… всех порадовал. Жирные куски язя, набравшего вес в родной Сысоле, прямо-таки таяли во рту…
Потом велели сказать тост дяде Капиту, как старшему на караванке по возрасту. Капитон не стал отпираться, поднялся, выпрямился во весь свой фамильный рост, поправил сивую гриву, почесал в затылке. Сказал:
— Войтыр! Люди… Пока мы на этой стороне света, день-то рождения самый большой праздник. Ведь до дня-то рождения никого из нас не было… И вообще, подумайте, могло не оказаться. А гляди-ко вот — стали. Появились. Чистым воздухом дышим, воду пьем из Сысолы, рыбу ловим, рыбу едим… батюшко-солнце греет нас и девки целуют!
Старый гривастый лев подмигнул в сторону девушек: вокруг весело заржали, ожидая продолжения.
— И родились-то именинники, кунды-мунды, в добрую пору: жаркое лето кончается, богатая осень грядет. Пусть же будет им кузь нэм да бур шуд!
Это самое главное, самое доброе пожелание коми народа.
Все вскочили, закричали:
— Кузь нэм да бур шуд!
— Кузь нэм да бур шуд…
Долгой жизни и доброго счастья…
Долгой жизни.
И доброго счастья.
Выпили мы за долгую жизнь, за доброе счастье. И набросились на наваристый суп и кашу, и усталости как не бывало, и говорить хочется, и петь, и обнимать всех подряд, и своих, и чужих, потому что все должны быть своими — это понять надо каждому: все должны быть своими…
Вечернее солнце уже не печет так, как недавно, а будто бы скользит по тебе, ласкает с белесоватых небес, и свежий ветерок гуляет среди нашего застолья, и Сысола — вот она, кормилица наша, — течет рядом, древняя моя река. А мне семнадцать сегодня!
Семнадцать!
Андрей притащил какой-то черный ящик. Гармошка! Откуда… Новая хромка!
Увидев такое, все аж застонали от радости. Сколько прошли — и без музыки, а вот — соскучились, оказывается!
Феофан почему-то отдает гармонь Зине…
Зина взяла гармонь, села на бревно, закинула ногу на ногу, как заправский гармонист. А дальше?
Развернула она гармонь. И брызнули мехи хромки на нас на всех цветом яркого осеннего листа. И — заиграла Зина. Шонды банэй…
Все бросились в круг, и началась пляска, — кто как умеет, как может, как учили или как сам учился. И парами, и в одиночку, и вприсядку, и вприпрыжку…
Я так и не научился толковой пляске, но тоже сунулся со всеми, как год назад, в день большой Победы… Закружился радостный круг, и вынесло меня на Груню-бруню, и глаза у меня на лоб вылезли от удивления: шесть пудов Груни-бруни вспархивали над землей, телеса колыхались, но легка была Груня в танце, как рябчик… Откуда что берется?.. Лицо малиново-красное, господи — она схватила меня за руки, она порхала вокруг меня, смеялась и пела, и такая чистая радость жизни исходила от Груни, что нельзя было не разделить ее радости.
Зина играла не переставая… Я ловил ее взгляды, улыбчивые, добрые.
— Федя, ну-ко, поди сюда, — крикнула она мне. Я подбежал. — Федя, есть ли у тебя носовичок? Видишь, не могу остановиться, люди пляшут — вытри мне лоб, взмокла вся…
На округлом лбу Зины, неожиданного нашего гармониста, поблескивает бисер потных капелек. Я вытаскиваю из кармана носовичок, стираный той же Зиной, вытираю ей лоб, лицо, глаза и вдруг — при всех — целую Зину. Она улыбается мне так радостно, так счастливо, что всего меня будто теплой волной окатывает.
Я спускаюсь к реке, плещу на лицо водой из Сысолы, оглядываюсь.
Круг поредел — остались только двое — Тамара и Олеш. Лица их, как жаркие уголья, но ни тот ни другой не сдаются. Их окружили, подбадривают.
Тамара, выбивая дробь, запела частушку, обращаясь к Олешу: