— Ты, Федя, бери, если хочешь. Прочитаешь — другую возьмешь. У меня историческое в основном. Это хорошо, Федя, что ты историю уважаешь. История, брат, многому учит. И жить тоже. Для чего рождается и зачем живет человек — учит. А без такого понятия, Федя, человек — еще не совсем человек. Без понятия ты не человек, а болванка… И можно тобою как угодно крутить и что хочешь делать. Без этого понимания перед другими ты просто чучело. Ну, и корни свои знать надо. И как эти твои корни с другими корнями переплетаются… История, Федя! — Андрей взволновался, вскочил, начал мерить тесную каюту длинными своими ногами. Учитель жил в нем, и хотелось ему учить. — Видишь, Федя, что такое история… Ошибаются те, кто думают, будто с нас: с меня, с тебя — все начинается. Нет, народ тысячи лет живет… Давно все началось, Федя.
— Давно, — соглашаюсь я.
— Ты подумай только, сколько до нас с тобой поколений жило. Ты оглянись и мысленно так — выстрой за собой… Сколько там людей… позади тебя… Нас, коми, вроде и не очень много, а вот, гляди-ка, — и язык свой, и обычай, и песни. В зыбке начинаешь ты слышать свой язык, и входят в тебя через это и радость, и печаль, и названия рек, и всякое бытовое понятие, и высокие слова… История! Сколько поколений жило до нас, охотилось, пни корчевало, растило хлеб, разводило скот, — мы с тобой теперь можем книги читать, думать обо всем и вроде бы сверху глядеть на прошлые века. История, Федя. Возьми наши «ю», «ва» — «река» и «вода», сколько названий на Севере: Эжва, Лопью, Иньва, Сосьва… Когда эти слова родились?.. Сколько поколений поливало по́том песчаные наши земли? История, Федя, это великая память. Как отдельного человека грызет совесть, ошибки прошлые, так и все человечество должно зло чувствовать и в будущем жить умнее…
— Отдельного-то да, — говорю я. — А всех вместе… вряд ли, Андрей… Иначе откуда такая война пришла? Земля от крови разбухла.
— Думаю, Федя, эта война ляжет человечеству самым тяжелым рубцом в памяти. Думаю, больше такого не будет… Придется людям что-то другое искать, не военное, для решения своих проблем. Тем более теперь новая бомба появилась, одной хватает на целый город…
— Здорово, грамотеи! — в каюту ввалился Пикон. Видно было, что он у Микола одолжился.
— Ты опять? — бросил Андрей с досадой. — Ты бы лучше книжку взял, ума набрался…
— Да шеть! вас с вашими книжками… — отмахнулся Пикон. — Я охотник, зачем мне ваша грамота.
— Одно другому не помеха, — вздохнул Андрей.
— Тебе лучше знать… Но в войну меня не грамота кормила, а ружье. И мука была, и мясо, и денежки, хоть невелика цена была тем бумажкам. Да… Андрей, дай сотнягу, Миколу задолжал.
— На, — Андрей протянул ему деньги. — Не пей, Проко, сопьешься вконец…
Пикон взял деньги, вышел.
Андрей замолчал, нехорошо ему стало за брата.
— Вот беда… и винить вроде некого… Одна охота у парня на уме, четыре класса кончил, больше ему неинтересно. Что ты будешь делать… и к вину его тянет… приучили за войну да на сплаве.
Пошел я к себе. Микол запирал тумбочку, навешивал замок. Я остановился:
— Слушай, Микол, ты кончай торговлю… Дерешь со своих ребят три шкуры… а деньги-то трудовые…
— А коли они деньги любят — так пускай не пьют, — сказал Микол, кротовье лицо его обиженно надулось. — Не просили бы, не продавал бы. Я в городе впятеро против здешнего зашибу.
— Ты, Микол, как тот купец…
— Купеч, не купеч, а денег мне много надо, — убежденно сказал Микол. — Изба дома совсем развалилась, лес нужно купить да новую избу поставить. Две сеструхи у меня сопливые еще. Мать болеет, никакой надеи на мать. А отеч — сам знаешь… где и твой.
— Все знаю, Микол. Знаю. А все ж нехорошо. Как хочешь — а нехорошо.
Андрей говорит: надо вывод делать из истории, надо быть лучше, умнее, человечнее. Все правильно. А послушаешь такого Микола илыи другого какого бедолагу… и все вроде оправданно. Даже спекуляция Микола. Вот тебе и история…
13
Дня через два натолкнулись мы на богатый малинник. У самой воды. Сысола здесь обросла ивняком, бурелом гнил по берегу, да паводки нагнали всякого хлама, и получилась такая непролазь, и такой малинник вымахал, неприступный — и столько там малины оказалось… Не устояли мы, побросали багры, кинулись в заросли, но — тут же обратно выскочили, застонали: сгоряча-то не заметили, как на крапиву нарвались, свирепую, огневую, чуть ли не в рост человека.