Тут нахрапом не возьмешь, тут только не торопясь, с оглядкой полакомиться можно. А осторожничать в рабочее время некогда. Потому поклевали мы с краю да снова взялись за багры. Сысола мелела с каждым днем, и мы торопились закончить хвостовую караванку.
Не сразу заметил я, что в малине остались Володя Иванов, Кешка Сидоров, Тамара, Микол и еще двое-трое. Они догнали нас часа через три-четыре, когда мы уже кончали работу. Рожи в малине, идут открыто, бессовестно. Взяла меня злость. Мы из-за них от левобережных отстали, до условного места не добрались, и, значит, задерживаем теперь всю караванку.
Сказал я им пару ласковых.
— Федя, хоть разок от пуза наелись, — промямлил Микол. — Жалко ведь, зазря пропадет добро.
У Тамары в руках даже чуманок появился из бересты, доверху наполненный малиной.
— Вот… собрала маленько… — сказала Тамара, опуская глаза, ей все же неловко перед бригадой. — В жизни не видала столько ягоды. Может, спирт маленько разбавить, а то девки вовсе не могут пить…
И чего мелет?
— Вам сегодня спирту шиш обломится, — обрушился на них Олеш. — Вам сегодня и супу давать не надо, работнички…
— Ну, Федя… зачем дружбу терять из-за пустяков. Завтра наверстаем. Дорвался уж… давно не ел малины… — Иванов будто по-дружески похлопал меня по плечу.
— Сегодня малина, завтра смородина подвернется, а бревна кто будет ворочать? — вскипел я. — Каждый день и будем за вас вкалывать?
— Ты, Федя, хам, однако… — усмехнулся Иванов, не по-доброму усмехнулся, что-то злобное вспыхнуло в васильковых его глазах… и тут же погасло. — Да полно, Федя, наверстаем, — спохватился он. — Извини, бригадир, увлеклись…
«Хама» я запомнил. Что-то прорвалось в Иванове, и он испугался, сразу заторопился с извинениями.
Пошли к плашкоуту. Иван Греков шагал рядом со мной.
— Ты, Федя, этой парочки поостерегись… Один на них не выходи. Я их, правда, не знаю, но все же… Иванов все улыбается. Но улыбка у него сучья, Федя. Ты это учти.
— Думаешь? — спросил я так, вообще. — Зверей-то, поди, не допустят хвостовые караванки гнать?
— Всяко может быть, Федя. Он сегодня волк, завтра, ежели прижмет — голубь сизый. Но хоть как воркуй — волк он с голубиными крыльями.
Начальник наш, Вурдов, обругал меня за то, что до условного места не добрались, отстали. И плот припомнил, тот, Тамарин:
— Опять, что ли, плот выискали или дрыхли на солнышке?.. Смотри, Мелехин, кончится мое терпение…
Я уж ничего не сказал ему про малину. А Сюзь Васькой, мастер, узнал откуда-то, но при Вурдове слова не обронил, смолчал.
И только вечером, при раздаче боевых наших ста грамм, резанул при всех:
— Малинникам спирта не будет. Шиш им, малинникам, с маслом…
Выстроилась очередь с посудой. И Иванов тут же стоит со стаканом.
Будто он и не слышал слов мастера.
— На-на-най… Не будет спирта. Сказал же. — Васькой отвел стакан в сторону.
Иванов секунду молчал, впившись в мастера взглядом. Потом проговорил, будто кинжал воткнул!
— Налей!
— Малину, дружок, водичкой запивают. Вон, в Сысоле…
Мы ничего не успели сообразить — Иванов ткнул Васькоя стаканом в лицо.
— Ржавая обезьяна!
И тут же оба они, вцепившись друг в друга, покатились по земле.
— Кешка! — выкрикнул Иванов. — Кешка, бей!.. Слышишь?..
Я увидел окровавленное лицо Васькоя, бросился к ним. Отшвырнул Кешку, но тот успел врезать мне в челюсть. Клацнули зубы, Кешка хотел снова ударить, но я схватил его за шею, прижал к земле. Кешка вцепился в мой большой палец, ломает. Я едва не кричу от боли, но терплю, не выпускаю противника.
Еле растащили нас. Иванов лежал на животе, сверху на нем сидели человек пять. Вижу, Иван Греков ремнем стягивает Иванову руки за спиной. А тот хрипит, злоба хлещет из него матерщиной…
— У, гниды паскудные… попадись вы мне раньше… я бы из вас кишки мотал… по жилке… на сапоги…
Привязали Иванова к бону, здоровенному выбеленному бревну. Смотреть на Иванова было страшно, ничего не осталось в его лице от того Володи, который пришел к нам месяц назад.
Никогда не видел я такой нечеловеческой злобы и ярости. И не дай бог снова увидеть…
Греков похлопал ладонью о ладонь, стряхивая налипший песок, и сказал как ни в чем не бывало:
— Все. Теперь уже не помотаешь… на сапоги.
Удивительно спокоен был Иван Греков. Будто ему каждый день приходилось вязать озверевших бандитов.
Кешка скулил, связанный, скулил тонко, по-щенячьи, и в глазах его был страх, только страх, и ничего больше.