Ладно. Поплыву, если что… Потом — бегом до караванки, за лодкой. А может, кто знающий найдется, из местных, переведет ребят. Они же стоят сейчас на берегу, под дождем, мерзнут, ждут. Бригада моя…
— Федя-я! — кричит Зина сквозь ветер. — Где-е ты-ы…
— Ту-ут! — отвечаю я и начинаю плыть, загребая одной рукой. Сапоги и фуфайка тянут вниз. Снять надо было… Вот… бросился, будто водяной толкнул… Все у меня так… будто толкают… водяные да лешие…
Плыву. Одной рукой пытаюсь измерить багром глубину.
Не достает багор!
И вдруг испугался я, только теперь по-настоящему испугался: уже не держит меня вода, надо бросать багор и плыть.
— Э-ге-е… — кричу я товарищам, чтоб понять направление. Ведь если меня развернуло, пока плыл, то не найти мне берега вовсе, поплыву вдоль по курье и утону.
Ветер и дождь глушат, относят голос, но услыхали меня ребята, несутся ко мне их суматошные крики. Видимо, бегают они по берегу, и не могу я понять направление — крики будто со всех сторон идут ко мне. Опять опустил ноги.
Нету дна! Нету… Ну, не трусь, Федя, не трусь, Федюк, Феденька, Федор, не трусь, мушкетер. Вода теплая. Надо фуфайку сбросить, сапоги… тянут… Вдохну поглубже… пуговицы расстегнуть… одна… вторая… третья… хорошо, что не люблю застегиваться на все пуговицы… Вдохнуть еще… один рукав… как прилипла… ничего, глубоко не погрузишься. Не бойся… уф… еще вдохнуть… кричите, ребята… кричите. Пикон орет… сразу видно, что лесовик… на одном месте стоит… знает, как надо… кричи, Пикон… Пиконушка… Пикончик… второй рукав… жалко фуфайку… новая почти… не всплывет теперь… ладно…
Вот сапоги бы снять… тянут… нет… никак… тесные… не снять… Только бы не судорога… боюсь судороги…
Судороги теперь я больше всего боюсь. Как начал думать про судорогу, меня даже в пот бросило. В холодной воде… в холодный пот…
Тихонько плыву я. Словно сытая рыба, словно никуда не спешу… Устал… ой как устал… Ведь целый день бревна ворочал… и обед всухомятку… и с фуфайкой провозился сколько… Потихоньку подгребаю и думаю, как бы оправдываю себя заранее, если утону. В своих-то глазах я буду оправдан. Кто только это узнает и как — что я оправдан…
Еще попробовать глубину? Боязно. Трудно потом вытаскивать ноги из глубины, в пудовых сапогах. Попробую все же… нету дна… Где же оно… есть ли оно вообще… это дно… или, может, подо мной его теперь вовсе не будет…
Кричат на берегу… а ветер на меня летит… и зря они кричат… только силы тратят…
Ну, гад Пеопан… Сколько я говорил: хватит ночами работать, а теперь вот, даже не скажешь ему, что он гад… утонуть придется… Нет, говорит… не будем переиначивать расписание… девять часов работать… девять отдыхать… опять девять работать… и девять отдыхать… Мне бы теперь девять часов отдыхать… устал… совсем устал… Видать, тот берег приглублый… и придется мне плыть до самого берега… у приглублого, бывает, упрешься лбом в песок, тогда только поймешь, где берег… К такому пароход свободно подходит… и бесполезно мне щупать под собой… Пока не упрусь, не найду твердого… Надо доплыть… и упереться… и сказать Пеопану, что он гад… Хорошо еще, что я поплыл… Я злой… а Пикон мог бы и утонуть… устал бы и утонул.
Так ко мне вдруг приходит злая уверенность: выплыву!
Сколько помню, пацанами мы днями напролет пропадали на Сысоле. Отец-мать уйдут на луга, на покосы, а мы плескаемся, часами не вылезая из воды. Плюхнешься в воду — это считается каленка. У кого больше каленок — тот герой.
Устал… руки не подымаются, едва загребаю…
И начинает мне казаться, что зря все это… зря. Может, и не надо барахтаться… хорошо тут… вода теплая… а там, выше, холод… мокрый ледяной ветер пробивает до костей… вроде и сентябрь только… а сиверко и в сентябре пронизывает… Плыву… тихонько подгребаю, не вынося рук… даже и не соображу, двигаюсь или нет… да и не главное это теперь… душа моя согревается чем-то другим… милые картины вижу, словно не в воде я смертельной… а на теплой лежанке, сытый… под крышей… Так отчетливо… так тепло… И будто где-то рядом и отец, и мать, и так хорошо вокруг… так ласково…