Погано, говорю.
— А, кунды-мунды, хорош петух, ничего не скажешь, — с наслаждением смакуя чай, сказал дядя Капит. — Трех мужиков унежил, едва усмирили…
— Дикая-то сила откуда и берется, — извиняюсь я.
— После, как уснул ты, остальные тоже тут пошумели.
— Разбушуешься… когда за человека не считают…
— Такие-то дела толком да ладом надо бы делать… — вздохнул дядя Капит. — Хмельной-то, наоборот, больше запутаешь. Пеопан осерчал шибко.
— Толком-то да ладом ему уж говорено было.
— А горячие мы, коми-то, а? Хотя и на холодной земле живем, — сказал старик, видно продолжая какие-то свои думы. — Особо после вина, как лешаки, становимся, яг морты, из собственной шкуры выходим вон.
Нетерпеливо хлопнула дверь, показалась коротко остриженная голова Зины.
— Живой еще, Федюк? — закудахтала с порога, однако и беспокойство уловил я в ее насмешливом голосе.
— Живой… Теперь-то уж поживу, раз в курье не остался.
— Но ты и командёр… Сердцеед, — шпыняла Зина, будто Капита здесь и не было. — Полез вчера в темную воду, и нет и нет его… Целый час нет, а может, и больше. Будто водяной утянул, хоть что делай, что хошь, то и думай… Наверно, поседела я за это время. Дядя Капит, погляди-ка, голова моя не побелела? На твою не похожа?..
Хорошо, снова открылась дверь, зашли Андрей с Пиконом. Молча расселись. Отец налил им чаю в кружки, те дружно начали пить.
— Федя, — буркнул Пикон, — можешь рассчитывать на меня, если что.
Зина перегнала меня с ответом:
— Всамдель, Пикон? Я всегда говорила — Пиконушка-то самый славный в хвостовой караванке!
— Тебе, что ли, сказал-то? Чего скалишься?
— Да ведь как же не радоваться-то, за своего командёра?
Улыбающийся Андрей мягко сказал:
— Да у вас тут, как я погляжу, восстание намечается?
— А чего? — кипятилась Зина. — И подымем!..
— История учит: всякое восстание только тогда бывает удачным, когда оно хорошо подготовлено, — начал объяснять Андрей с точки зрения своего предмета.
Вошел Сюзь Васькой, без обычной своей улыбки на лице.
— Привет, зимогоры! Да тут не военный ли совет у вас? Или чего? Федя, ты это… перестань баламутить, нехорошо… Если с начальником поговорить по-хорошему, забудет вчерашнее. Давай, брат, буди своих. Уже девять часов храпят. Я будил — не встают, только брыкаются.
— Пусть досыта спят, — сказал я Ваською.
Он еще больше забеспокоился:
— Федя, не дури… Нельзя в таком деле ребячиться.
— Да какое там ребячество! Я, Васькой, больше не буду так работать.
— И я не буду! — вскочила с топчана Зина.
— Я тоже не буду, — продудел Пикон.
— На-на-най! — Васькой обеими руками стал отталкивать воздух перед собой. — Ну, окаянные!.. Видал ты их, дядя Капит? Ну, демократы! Зла я вам не хочу, но давайте лучше по-доброму, перестаньте ерепениться. Ничего у вас не выгорит. Я, Федя, верно говорю…
Васькой вышел.
И мне вдруг тревожно стало, сердце забеспокоилось. Оказывается, не так это просто — подняться супротив Феофана. Хотя бы и за правое дело. Уж если Васькой предупреждает…
— Федя, не трусь! — вдохновляет Зина, видно, заметила мое колебание. — Один не останешься…
— А если прогонит Феофан-то?..
— Тогда я тоже пойду с тобой! — весело обещала Зина.
И ведь, как ни странно, подействовали ее слова — снова загорелся я, укрепился душой.
Всех ребят хвостовой караванки, с обоих берегов, позвали на собрание. Конечно, все уже знали про вчерашнее, и что едва не утоп я — знали. Да и видели многие, как ломился я в дверь к начальству…
Одни подбадривающе смотрят на меня, другие опускают глаза. А третьи, видать, вышли как на спектакль — охота им посмотреть, чем все это кончится.
У меня внутри все постепенно накаляется, всякие слова вихрем проносятся в мозгу.
Устроились на береговой поляне. С плашкоута, важно вышагивая по трапу журавлиными ногами, вышел Феофан Семенович Вурдов. Утвердился перед нами — на этот раз не успели приготовить трибуну, — направил глаза свои повыше людских голов и сказал как-то даже жалостливо:
— Товарисси, сегодня у нас впервые нарушился рабочий график. За все лето впервые! Мы стали митинговать вместо работы. Вместо того чтобы пускать на воду обсохшие бревна, мы готовимся шпынять друг друга всякими злыми словами. И все это заваривает бригадир Мелехин. Стыдно! Мы его всем гуртом величаем. Мы его день рождения празднуем… А он, вместо благодарности, супротив руководства идет, задерживает караванку. Можно сказать, плотину ставит поперек пути!