Тотчас же Зина шагнула ко мне… Олеш вышел, Пикон… Гляжу, вот уж не ожидал, Тамара продирается, покраснела вся, ест меня глазами: видать, за старое сердится или стесняется, но вот ведь — тоже вышла. Кристина, вижу, тяжело сидит на обрубке бона, пятками бороздит землю, не глядит на нас. Щупленький Пантик Геля тоже метнулся было в нашу сторону. Но тут кто-то закричал ему:
— Геля, не становись туда! Спятил? У матери корову отымут!
Гелю даже передернуло, остановился, озирается кругом, такой растерянный, несчастный… Опустил голову и тихо обратно подался.
Но все-таки двенадцать гавриков нас собралось, протестантов. Двенадцать человек — это двенадцать, это не один.
Начальник, видимо, не ожидал такого поворота, желтой пеной вскипел:
— С этого же момента, сей минут, всех — снять с довольствия! — отрубил он решительно. — Сейчас же убирайтесь из караванки! Пойду в трест, попрошу новых людей. А на тебя, Мелехин, в прокуратуру заявлю! Там законы знают, пусть разбираются…
У меня заныло, защемило в груди от таких его слов.
И тихо вокруг стало, будто покойника увидели.
Однако нужно сказать что-то… Обязательно сказать! Ведь не один я здесь, ребята надеются на меня. Ежели уж я заварил это дело, нельзя бежать, без борьбы-то. Нельзя кукситься.
— Никуда мы не уйдем с караванки, — спокойно отвечаю. — Караванка не твоя, товарищ Вурдов. Не частная лавочка… Вот сейчас мы возьмем багры и двинем на работу… дотемна. А ночью — шабаш, спать.
— И только попробуй не накорми нас! — весело погрозила Зина.
— Всю кухню перевернем… — мрачно протрубил молчаливый Пикон.
— До теми поработаем, и ночка-то наша будет, ведь так, Федя? — чирикнул рыжий Олеш. — Ночка-то, братцы, на другое дело предназначена… А, девки?
Заржали все, знают Олеша, неравнодушен он к девкам.
Смех этот, видать, окончательно раскрутил Вурдова. Покраснел он, кровью налился, прямо-таки завизжал и ногой притоптывает:
— Вре-ессь! Не быть по-вашему! Я тебе покажу, Мелехин, где раки зимуют!..
Но теперь меня ничто уж не пугало. Ведь я — не один!..
И сказал я ему только:
— Думай, начальник, чего мелешь.
Мы, двенадцать, своей группой начали работать. Да как начали-то, как начали! Бревна аж визжат и стонут, вот-вот дым повалит с них… Ваги ломаются, хрупают, как макаронины, нам теперь не просто работать надо. Нам теперь приходится доказывать.
Примерно через час к нам прибежал запыхавшийся Сюзь Васькой. Взвинченный до предела. Матерится. Плюется. И кричит, как голосистый кулик над потревоженным гнездом.
— Но трасича (будь он неладен), Пеопан, ведь подался в город! — без всяких расспросов выпалил Васькой. — Вдрызг разругались мы с ним… Уж и не помню, когда ругался. Ну — человек! Я не я — кобыла не моя! Ну и барином стал… Из грязи да в князи. Чтобы уж все по нему было. Будто каждое его слово — золото… Долго я терпел… Но теперь — хватит! На-на-най!.. Я ведь тоже зубастый. Через всю войну прошел, знаю — что почем. Это мы еще поглядим, кто кого сковырнет… Кого ни приведет он из города, хоть самого господа бога, я все начистоту выложу, все!
Приход Васькоя, а главное, слова его такие окончательно окрылили нас. Ведь он — мастер! И фронтовик!..
Порешили: если прижмут — все двинем в город, строем, войдем там к самому главному начальству и выложим все как на духу.
Почти весь день таскали мы бревна из густых джунглей ивняка, как тестом, замешенного толстым слоем весеннего ила. Ужас сколько леса нанизал туда паводок. Измазались мы, как черти, липкой грязью. И устали смертельно.
К вечеру, глядим, топают в нашу сторону два незнакомых мужика. Захолонуло у меня в груди — может, думаю, доказал свое Пеопан…
— Давайте и дальше вместе держаться, — говорю товарищам. — Что бы ни случилось, надо вместе… Наша правда.
Гляжу я на приближающуюся комиссию, а на душе тревожно. Ведь кто его знает, что там Вурдов нагородил.
Но что это? Вроде бы знакомая походка… Ей-богу. Кто же это? Далековато еще — не различить лица… Погоди, погоди!.. На широченных плечах сухонькая головка, будто бы не своя даже… Не может быть! Да никак не может быть такое!.. Не он… Не он… Кто-то другой!.. Откуда ему взяться здесь?!
Да ну он же! Собственной персоной! Шура Рубакин! Начальник Ыбынского лесопункта… Он! Но как он оказался в такой-то дали?..
Я ошалело метнулся навстречу. Но потом вдруг остановился, остановило меня что-то, застеснялся будто, назад попятился.
А Шура Рубакин тоже узнал меня, осклабился, руку протягивает, большую, с толстыми ровными пальцами, и говорит таким знакомым голосом, голосом разнывшейся девчонки: