— И ты, Дина, изменилась… похорошела…
— Вижу, вижу, научился бедных девушек околпачивать! — по-знакомому звонко рассмеялась она.
Мы с Диной медленно шагаем по заснеженной деревянной мостовой, обрамленной огромными сугробами. Мы даже сами не знаем, куда идем. Это нам сейчас безразлично — куда. Лишь бы рядом.
— Значит, учишься? — спрашиваю я, а самому нестерпимо хочется обнять Дину, до того хочется, ну прямо голову кружит.
— Да, Федя, учусь, нынче второй курс закончу.
— Знаю…
— Учусь… Сколько ж мы не виделись? Ты, наверно, совсем и забыл про меня?
— Если б забыл, не торчал бы… не ждал под лестницей.
— А у меня, Федя, сердце чуть не разорвалось, когда увидела тебя… Я еще никогда не была такой счастливой. — Дина вдруг взяла меня за руку, порывисто прижалась ко мне. — Я приду проводить тебя. Когда отправка?
— Не знаю, может, сегодня ночью.
— Волосы-то… постригли?
— Обкорнали…
— Сними шапку, покажи.
— Да не смею я, Дина… я вроде чучела огородного. Убежишь еще.
— Не убегу.
Под фонарным столбом я содрал с головы шапку. «Ой!» — вскрикнула Дина, захлопала в ладоши и захохотала.
Я поскорее обратно нахлобучил шапчонку.
— Не сердись, Федя, уж такая я пустосмешка. Ты…
— Дурак, знаю. Лысую голову показал…
— Перестань, Федя, ты мне всякий дорог…
Дина занесла портфель в общежитие, и мы пошли ужинать в ресторан. Я, правда, никогда не бывал в ресторанах, и Дина тоже, но время было позднее, деваться некуда, да и случай-то такой выдающийся. Заказали бутылку вина. Дина едва пригубила, а я тотчас же хлобыстнул полный стакан. Для храбрости. Здесь было полно подвыпивших людей, стоял сплошной гвалт, жестоко курили. Мне казалось, все эти люди смотрят на нас, только на нас, смотрят и осуждают, мол, как этот бритоголовый бродяга подцепил такую роскошную дамочку!
Дина, видать, тоже застеснялась, белое личико зарумянело. За время учебы ее устоявшийся загар сошел, и теперь на сочной белизне лица снова ярко алеют губы. А пышные ржаные волосы плотно уложены в тяжелый моток. Какие волосы!
Да, изменилась Дина, нежнее, мягче стала, женственнее. И даже в разговоре ее я уловил что-то новое: как-то уверенней говорила Дина.
Вдруг я почувствовал, что теперешняя, новая Дина мне еще больше нравится, много больше! И гордость меня распирает, что именно я, а никто другой, сидит рядом с ней.
Но… что это?.. Вспоминаю я, что радость моя — бабочка однодневная и завтра уже не будет меня здесь, не будет, не будет… И тотчас темная тень окутывает всю мою радость, всю гордость, и хочется мне поскорее выбраться отсюда вон, подальше от жадных мужских глаз…
— Тебе нехорошо стало, Федя? — тревожно спросила Дина на улице.
— Испугался я, Дина… — в открытую говорю ей. — Столько людей в городе… Столько парней. Красивых… умных… А я так надолго уезжаю от тебя…
— А разве во всей-то России мало красивых девушек? — возразила Дина. Тоже невесело возразила. — Разве мало соблазнительниц, если думать по-твоему?
— На службе-то, Дина?
— А увольнения на что? Мало ли парней возвращалось из армии с женами? Встретишь там красавицу писаную и забудешь про Дину.
— Ну что ты, Дина?
— А то же… когда именно так и получается…
— Я о тебе всегда думаю, Дина… всегда… И я не знаю, что будет… если я потеряю тебя…
— Это правда, Федя?
— Правда, Дина… Самая честная правда.
Мы попадаем в какой-то закуток и целуемся, целуемся. Каким-то новым, неиспытанным счастьем полыхает моя душа. Но… в один миг меня снова пронзает мысль: ведь завтра меня уже не будет с ней. Не будет!.. Куда же я раньше-то смотрел, остолоп!
— Ой, солдат, весь стыд потеряла с тобой… — горячими губами шепчет Дина в мои губы. — Какой же ты жаднющий целоваться…
И мы снова целуемся, готовые исцеловать себя до самой распоследней косточки.
Чуть опомнившись, мы замечаем, что над городом, с запада, нависла огромная светлая луна. А чуть поодаль опять сопровождает ее мерцающая звездочка.
— Как светится нынче месяц! — удивляется Дина. — Не из-за нас ли так старается? Чтобы мы лучше разглядели друг друга. А, Федя?
— Наверно, — соглашаюсь я.
Мы, тесно прижавшись друг к другу, долго молча глядим на струящуюся бледным светом луну. Она окончательно округлилась теперь — выровнялась бахрома на краю, словно бритвой остро и четко вырезано вокруг.
— Видишь, Дина, девушка стоит там, на луне.
— Да, Федя, вижу. С коромыслом. Тяжелые ведра висят. Изогнулась вся, бедняжка, от тяжести-то…