— Мелехин! — злился на меня старшина. — И где это я возьму столько шапок?
Я, посапывая, виновато молчал.
— А знаешь чего, — вдруг вдохновился старшина. — Домашнее-то ваше пока тут лежит. Вот вы, ротозеи, и возьмите свои личные шапчонки, носите себе на здоровье.
Я с удовольствием взял. Старая шапка моя тоже солдатского покроя, только уже изрядно одряхлела в верной службе да местами опалилась у костров. Но зато домашним теплом и лаской повеяло от нее. Да и снова спать можно спокойно, на мою старушку едва ли кто позарится…
Но то злополучное утро, первое утро в армейской казарме, для меня еще не окончилось пропавшей шапкой. Я с величайшим старанием заправил свою кровать — накануне нам показывали, как это делается. Подушку и матрас, плотно набитые деревянной стружкой, я хорошо распушил и выровнял, плотно завернул одной простыней; края другой простыни загнул кверху, сделав художественную окантовку байковому одеялу; потом мягко опустил на эту ровную гладь распушенную подушку, клинышком вверх; а ближе к середине постели снежной куропаткой вспорхнул треугольничек полотенца… Картинка! На такое королевское ложе жалко будет и ложиться…
А заранее была команда — окончив заправку, никуда не расходиться, сам старшина будет принимать. Я встал у кровати с гордым видом победителя и спокойно начал ожидать строгую комиссию. Подошли старшина, помкомвзвода и дневальный ефрейтор. Старшина посмотрел на мою постель, брезгливо скривился:
— И это, ты считаешь, заправка, солдат Мелехин? И это постель? Как полудохлая коняга на бескормице. И края, как ребра, торчат… А мне, Мелехин, если хочешь знать, треба ровные линии. И щобы везде было гладко. — Высказав это, старшина аккуратно зацепил в щепотку конец одеяла и одним рывком смял все мои старания.
— Сызнова! — безапелляционно кинул он и пошел раскурочивать другие постели.
Мне показалось это прямым издевательством, и — слабое утешение — что и у всех прочих полетели кверху тормашками одеяла, простыни, подушки.
Часа два, не меньше, объезживали мы непокорные наши постели со стружечным нутром. В конце концов даже сверхпридирчивому глазу старшины не за что стало зацепиться — ни тебе морщинки, ни тебе вмятинки, словно это не постель, а нечто тщательно выстроганное из цельного куска дерева. Но когда я подумал, что завтра утром мне предстоят точно такие же мучения, мне даже и спать не захотелось на этих стружках…
Чуть позже в этом расканительном деле мы нашли выход: кто-то принес с лесобиржи узенькие рейки. А вскоре рейками обзавелись все. Пришпилишь эти реечки по краям постели, хорошенько затянешь одеялом, и — пожалуйста, идеальные линии. Старшина, конечно, сразу заметил наше новаторство, но смолчал: ему лишь бы гарно было, лишь бы линии, а как они получаются, это уж детали…
Похитители шапок так и не нашлись. Но кражи прекратились, может, потому, что более дошлых дневальных стали назначать.
Однако мы сами же скоро взвыли от этих служак. Одна лишь узенькая лычка на погоне, но «гоняли» они нас с такой неистовостью, будто от этого зависело, дадут им завтра генеральские погоны или не дадут. Особенно старался носатый и смолянистоволосый ефрейтор. Иду, бывало, я мимо него честь по чести, приветствую, приставя правую руку к виску, а он как заорет:
— Эй, солдат, вернись!
Я говорю, что случилось-то? Я же прошел мимо вас чин чинарем…
— За пять шагов до дневального перейти на строевой шаг! — приказывает ефрейтор. — И пять шагов после него.
Пришлось вернуться и протопать мимо него по гулкому коридору строевым — вытянув носки и не сгибая ноги в коленях.
Мы прозвали этого ефрейтора — «Солдат, вернись», а еще — «Четырнадцатый заместитель генерала».
Правда, ежели посмотреть на дело с другой стороны, нам тоже не бесполезно было лишний раз отщелкать по-строевому.
Строевая-то подготовка нелегко давалась нам, лесным людям, привыкшим чуть ли не с детства ломить тяжелую работу. Конечно, мы были выносливые, от ходьбы и всяких приемов особо не уставали. Но армейской шлифовке поддавались туго. Кто-то привык ходить ссутулившись, кто косолапит, как медведь, кто словно беличий след на земле ищет…
А в долговязого Пикона никак не вдалбливалась команда «правое» или «левое плечо вперед!». По правде сказать — это и на самом деле мудреная команда. Прикажут тебе «правое плечо» — направо. Зачем же, удивляется Пикон, идти налево, когда сказано «правое плечо». Сержант объясняет: пойми ты наконец, что плечо твое поворачивается… А Пикон дудит в ответ: а зачем же обязательно плечу надо подавать команду?