Герман, приятель мой из Палауза, сказал:
— Тракторист я.
— А хочешь ли водить танки? — спросил полковник. — Но это, брат, тебе не тракторишко в колхозе.
— Хочу, — басом отрубил Герман.
— Тоже в учебный его, на механика-водителя, — приказал полковник.
Потом, слышу, спрашивает Олеша:
— А ты, рыжий молодец, кем хочешь стать в армии?
— Минером, — неожиданно ответил тот.
— Да ну? — полковник удивился. — А ведь при минах-то опасно…
— Риск — благородное дело! — храбрится Олеш.
— Молодец! — похвалил полковник. — В саперный взвод!
Из нас, сысольских, недалеко от Олеша стоял еще Микол. Я навострил уши.
— Я, товарищ полковник, в колхозе был кладовщиком… — с потаенной надеждой в голосе проговорил Микол.
— Все ли колхозное добро промотал? — усмехнулся полковник.
— Никак нет, товарищ полковник! — не растерялся Микол. — У меня ни одно зернышко зря… Даже все крысы с голоду подохли.
Полковник весело засмеялся и, оценив Микола прищуренным глазом, приказал:
— Хозвзвод!
Так мы и разошлись, земляки.
6
«День добрый, Дина-Диана!
Горячий сердечный привет шлет тебе из далекой Германии твой Федя Мелехин. Да, Дина, уже за границей мы, в самой Германии. Тут все уже цветет, зеленеет, весна приходит сюда много раньше. Говорят, и зимой снег тут мало задерживается, тает быстро. Конечно, сам я этого еще не видел, потому не буду пока распространяться на погодные темы. Но охота мне как можно больше узнать про эту землю — ведь из Германии вышло столько великих людей и отсюда же расползлась по земле коричневая зараза…
Как приехали, сразу же направили меня в учебный батальон, хотят сделать из меня командира танка. А сегодня нас, курсантов, водили на танкодром, смотреть полевые учения наших командиров. Дали понять нам, чем пахнет служба при боевом танке… Говорят, такие учения командир батальона устраивает перед началом каждого нового курса, чтобы не охладели командиры-учителя к боевым машинам. Сам он тоже стреляет из пушки и даже садится за механика-водителя. И другие точно так же… А почти все наши командиры воевали на фронте, на таких же «тридцатьчетверках».
Вчера в нашем экипаже машину вел взводный, лейтенант Тузиков, а из пушки стрелял командир роты капитан Крашенин, у которого одна половина лица навечно опалена, потому что горел он в танке.
Я, Дина, впервые попал в такое пекло и, наверно, никогда в жизни не забуду этот день. Мы были как в настоящем бою — на полном ходу мчались с закрытыми люками, стреляли из пушки и пулеметов… Ну, конечно, по нас никто не палил. Так что бой все-таки учебный.
Оказывается, в танке-то очень тесно! Пушка, потом два пулемета, автомат, гранаты-лимонки, револьверы у членов экипажа, ящики боеукладки с различными снарядами, потом — радиостанция, прицел, вращающиеся смотровые устройства, множество всяких проводов… Поначалу кажется, что в этой железной тесноте и повернуться-то негде. А пятеро сели: командир, механик-водитель, башенный стрелок, радист-пулеметчик и я заместо заряжающего. Вот именно — вместо, ибо от нашего брата новичка проку пока мало.
Впечатлений много, но я еще толком не разобрался. Когда эта стальная громадина с грохотом несется, то остро разит внутри перегретой соляркой и маслом. А все люки захлопнуты, и кажется, в этом смраде не осталось и капельки воздуха, дышишь как рыба, вытянутая на берег… И трясет жутко, хорошо хоть на голове танкошлем с толстыми резиновыми рубцами, хоть и долбанешься башкой о броню, не больно. Я не жалуюсь, не подумай такого, но хоть молча посочувствуй, все-таки я лесной человек, к чистому воздуху привычен, без всякого соляру и выхлопных газов…
Стали мы приближаться к мишеням. В танкошлеме слышу: «Фугасным — заряжай!» Мы открываем замок пушки и с опаской и осторожностью досылаем пудовый снаряд. Тяжело грохает, танк словно бы спотыкается, крупно вздрагивает, казенная часть пушки откатывается назад, едва не припечатав меня, пока еще нерасторопного, к броне. И дымящаяся гильза, звонко звякнув, соскакивает на металлические ящики боеукладки. Я хочу посмотреть, куда упал снаряд, но слышу: «Подкалиберным — заряжай!» Мы впихиваем новый снаряд, очень острый и как бы расчлененный посередине, назначенный специально для прожигания насквозь вражеской брони. Тяжелая башня делает резкий поворот, я взглядываю в свой триплекс и совершенно ничего не понимаю, в какую сторону мы движемся и где мишень… Грохот, пороховой дым… два пулемета колотят очередями… Кто-то радостно кричит в наушниках… А мы даже и не останавливаемся, только на короткие секунды замедляем ход. Чувствую, как накалена пушка. От грохочущего дизеля волнами идет маслянистый жар. И вся толстенная броня танка словно бы упарилась…