Избранное

Ты только, Дина, не думай, что я решил поплакаться на твоей груди. Однако честно признаюсь тебе, я почти молился: чтобы уж поскорее закончился этот дымный грохочущий рейс. Когда наконец все кончилось и я выполз из люка заряжающего, — наверно, и в самом деле я был похож на рыбу: во все свои жабры хватал я чистый воздух и никак не мог надышаться…

Командир нашей роты капитан Крашенин — острый на язык человек.

— Ну что, курсант Мелехин, — спрашивает, — побывал в раю?

— Побывал, — говорю, — спасибо.

— Теперь будешь знать, что такое танк.

— Да, — отвечаю, — уж запомню.

— Так вот, — говорит, — заруби себе на носу: в умелых руках танк страшное оружие. А в неумелых — железный гроб.

Сказал, будто задачу поставил. Так что теперь отступать некуда.

Теперь, Дина, немного о моих планах. Каждое утро решил я вставать на пятнадцать минут раньше общего подъема и к началу физзарядки пробежать не менее двух километров. Накачать силенки, чтобы вытолкнуть штангу девяносто килограммов. На турнике делать «солнце». Ну — и так далее. Даже курить бросил.

Читаю много, тоже по плану. Начал с Льва Толстого. До того мне нравится! Дина, читаю, и вот что удивительно — самого себя больше начинаю понимать! Будто Толстой и про меня тоже писал, про некоторые мои переживания… Ну, конечно, и остальной мир как-то проясняется. Когда кончу Толстого, примусь за Бальзака.

Пишу тебе — и будто хорошо тебя вижу. Словно разговариваю с тобой.

Недавно я тебя, Дина, во сне видел. Будто я светлой летней ночью спускаюсь по горе из деревни Погост домой. Но отчего же так светло? Лучезарно светло! Смотрю, а по-над лесом, за рекой, за Сысолой, величаво движется или плывет золотисто-светлый, с каким-то распрекрасным рисунком шар! Не солнце. И не луна. А что-то среднее между ними. И красивее, да-да — именно красивее, просто словами не сказать — до того светило распрекрасное… И не садится, подобно солнцу. И лес от него вовсю светится — каждый листочек, каждая иголочка переливается. И на высоком ржаном поле, по которому я иду, каждый колос и каждый стебелек насквозь просвечены. И какая-то ласковая музыка доносится, и кажется мне — музыка эта возникает от свечения…

Смотрю — у края поля, на узенькой тропинке меж колосьев, танцует девушка. Одна. В тонком, светящемся платье. И рукава платья серебристо взблескивают, как крылышки стрекозы. Распущенные льняные волосы светятся отчаянно. И сама девушка будто вся наполнена счастьем.

Я иду мимо, во все глаза гляжу на нее, гляжу. А она будто и не замечает меня, все порхает над светящимся полем, все кружится, кружится… Тогда я кричу ей:

— А я знаю тебя! Ты — учительница, Дина!

— Я тоже тебя знаю. Ты — Федя Мелехин, солдат.

Она перестает танцевать, берет меня за руку, и мы вдвоем шагаем по светло волнующейся, поющей ржи. Поверху идем! А огромный шар — не солнце и не луна, все светится над нами, над всем миром, все светит и светит.

Сон, ты понимаешь, трудно точно изложить. Так что извини. Как получилось.

Посылаю фото. Снимались здесь, в учебном, посмотри сама, изменился или нет я в солдатах. День и ночь буду ждать, когда придет твое фото. Каждый день раз по сто буду глядеть на твой милый образ…

Горячо целую тебя, моя Дина-Диана!

Остаюсь живым и здоровым, курсант учебного танкового батальона.

Федя Мелехин».