Ну, зараза, Теличкин! И ведь именно меня выбрал, чтобы опозорить… Теперь, наверно, вовсю хохочет, что нашел дурака…
Сгорая от гнева и стыда, поплелся я обратно, но Петренко неожиданно задержал.
— Хлопцы! — весело сказал он. — А давайте мы самого Теличкина подкузьмим… А ну, курсант, подай сюда ведерочко…
Я отдал, «старички» отошли за танк, не переставая хохотать, завозились, загрохотали там железяками. Вернулись. Смотрю — крышку-то ведра они плотно закупорили асбестом и изолентой. Едва я поднял ведро-то.
— Больно тяжелое? — сомневаюсь я, брать или не брать, может, опять подвох какой…
— Дак клиренс же… Откуда ж ему быть легче. Вот и принесешь ему, понял?
А мне уж и весело стало.
— Да скажи ты ему, — уже в спину поучал меня Петренко, — чтоб до вечера не распаковывал. Скажи так: только что залили кислотой этот клиренс и, если сразу вскроешь, может брызнуть. А вечером можно, уже не опасно. Смотри, не забудь…
Я с трудом приволок Теличкину тяжеленное ведро с асбестовой закупоркой. Дескать, вот — задание выполнил. Петренко взял полведра, а возвращает полное…
Смотрю, на пупырчатом плутоватом лице Теличкина погасла улыбка. Взялся за дужку ведра:
— Тяжесть-то какая… Что за чертовщина?
— Клиренс, — говорю я серьезно. Потом и выложил все, как велел Петренко. О кислоте особо подчеркнул. Как бы глаза не выжгло.
Смотрю — Теличкина моего за живое задело загадочное ведро. Вернулись остальные курсанты, а он все вертится возле подарка, принюхивается, ворчит:
— Может, они, лешаки, гранаты заложили… Или дымовые шашки… — струхнул Теличкин. Они, видать, хорошо изучили друг друга. — От Петренко всего можно ожидать — откроешь и в самом деле звезданет, разворотит морду перед самой демобилизацией…
— Хы! — совсем забеспокоился Теличкин, но все еще в открытую не хочет признаться, что разыгрывал меня.
Ну уж и помучался он! Только часа через два осмелился распаковать… Оказались там: здоровенный кусок стальной подвески, два огромных крюка от троса и несколько гаек величиной с кулак. А чтобы не громыхали все эти железяки, их переложили землей, разбавленной отработанным маслом.
— Так это и есть — клиренс, — говорю я Теличкину, хотя сам еле сдерживаюсь от смеха.
— Ну, гады! — плюется Теличкин. — Ну… Братцы, уж вы-то хоть помалкивайте, не звоните, что так долго не открывали проклятое ведро. Ну, паразиты!
Но уж ничего не могло спасти Теличкина. Долго, со смаком потешались над ним: ну, как, мол, Митя, клиренс-то не прокис?
Посмеялись мы и снова принялись за работу. Общими усилиями приподняли толстую броневую плиту над моторным отделением, или по-другому — над трансмиссией. И Теличкин показал, как надо вниз головой нырять до самого дна трансмиссии. Здесь, позади башни, дизель, коробка передач, разные фильтры, сцепления тяг и так далее. Можно сказать, здесь самое железное сердце танка, его печень и легкие. И все густо пропитано маслом и соляркой.
Вооружившись тряпками, смоченными соляркой, два курсанта нырнули в железное нутро трансмиссии. Теличкин заранее предупредил их:
— Когда будете подбираться к самому дну, один другого посменно за пятки поддерживайте.
Совет резонный, а то, не умеючи-то, можно и совсем застрять головой между блоками и всякими там фильтрами.
Еще двоим механик велел очищать от толстой грязи ходовую часть — огромные стальные катки, так называемые ленивцы, обтянутые толстым резиновым бандажом.
Мне он поручил прибрать и почистить внутри башни, можно сказать, культурную работу дал. Видать, все же стеснялся своего розыгрыша с клиренсом.
Я откинул командирское кресло на шарнирах, обитое черной кожей, и с удовольствием утвердился на нем. Посидел, осмотрелся… Вчера здесь все напряженно пульсировало и грохотало, дышало жаром солярки и пороховой гарью, сухая пыль набивалась в горло и в глаза, яростно урчал двигатель…
Теперь же все было тихо, все потонуло в мертвой железной тишине. Необычной прохладой веет от остывшей брони. Настороженно молчит пушка. Даже и не верится, что это холодное, безжизненное железо вмиг может грозно ожить.
Мягкой фланелевой тряпочкой я аккуратно протер радиостанцию — приемник и передатчик, почистил умформер, преобразующий энергию для радиостанции, и прицел. Потом грубой ветошью принялся за спаренный с пушкой пулемет и казенную часть самой пушки. И приятно мне было это соединение с боевым железом, хотя руки мои к дереву больше приучены…
До обеда мы со всех сторон драили танк. А после — все вместе, во главе с Теличкиным, принялись чистить ствол пушки. Ну, скажу я вам, это занятие не для всякого…