Сколько можно, опустили ствол пушки книзу. Деревянной колотушкой вбили в дуло пыж — чурочку, обмотанную ветошью, а потом начали колошматить об него жердиной, все дальше вгоняя пыж внутрь ствола. А он никак не идет, потому что тесно пыжу в стволе. В две линеечки встали мы, лицом друг к другу. Высоко поднятыми руками замахнемся жердиной и со всей нашей общей силы враз жмякнем — «о-оп!». В шесть пар рук грохаем по пыжу, а он еле-еле идет. И неудобно бить так-то, вытянувшись, очень быстро иссякает сила…
И Теличкин, по старому опыту, решил ускорить дело. Велел он всем отойти, а мне — придерживать жердину ближе к концу. Сам он взялся за колотушку. Предупредил, чтоб я не психовал, держал ровнее. И — начал колошматить… впрочем, и у других танков застучали колотушки. Держать жердину не тяжело, но и не весело: прямо у моей головы свистит деревянная колотушка. Даже страшновато.
Вскоре мы меняемся с Теличкиным местами — я беру в руки тяжелую колотушку, а он придерживает жердину. Но сначала он спросил:
— Ты, Федя, на гражданке-то как? Работал когда с таким инструментом? Не забудь, мне скоро демобилизовываться…
— Не бойся… — смеюсь я в ответ. — Я, поди, родился с топором в руке. Лесоруб.
— Ну, тогда давай.
Я до одури колошматил по жердине, прогоняя пыж в тесном канале ствола.
Затем еще одна пара курсантов меняется на этом «станке», тоже ладно отстукивают, чувствуется еще гражданский навык.
Последними встали Сотанин и Лютиков. Сотанин-то с меня ростом, жилистый, сильный, весь какой-то прочный, — пожалуй, он далее всех продвинул пыж. Потом на его место встал Лютиков, самый нерасторопный среди нас.
— Да ты можешь ли, колотушкой-то? — спрашивает у него Теличкин.
— Я? — обиделся тот. — Да я дома… Да мы с отцом дома-то цельную избу построили, почти вдвоем!
— Ну, смотри…
Лютиков несколько раз хлестанул жиденькими своими руками, вроде ничего. Сотанин стоит боком к нему и придерживает жердину. Но тут… тут наш домостроитель ка-ак звезданет ему! Мы все вскрикнули, кинулись. А Сотанина словно подкосило, грохнулся в рост.
Солдаты собрались вокруг нас, испуганный помкомвзвода примчался, окрысился на Теличкина:
— Да как же так?
— А что же я? Один должен за всех вкалывать? — огрызнулся тот. — Всегда так чистили пушку, и ничего. Незачем сопляков набирать в танкисты.
Сотанина увели в санчасть, а мы снова принялись за пушку.
— Ну, Лютик! Ну, домостроитель! — злился Теличкин. — Устроил ты нам… Ты не дом, ты конуру собачью строил… А ну, держи-ка жердину!
— Теличкин, перестань нарушать правила безопасности! — вмешался помкомвзвода Разумнов. — Не то уведу людей.
— А может, у тебя механизм какой имеется, чтобы протолкнуть пыж? Так давай, не томи, выкладывай. Нету? Или ты прикажешь мне протолкнуть этим самым… Держи, говорю, Лютик!
Лютиков взялся за жердину, но как только Теличкин замахнулся колотушкой, конец жерди затрясся как в лихорадке.
— Держи, мать твою! — в сердцах заорал Теличкин.
— Не могу я, товарищ старший сержант… — взмолился тот, а у самого крупные капли пота на лбу.
Лютикову пришлось дать другую работу, мы без него протолкнули пыж.
А Сотанин долго потом в госпитале отлеживался. Лютиков сильно переживал.
— Уж лучше бы он мне долбанул…
Но мы успокоили его: мол, если бы Сотанин тебе треснул, ты бы больше уж не поднялся…
Однако, забегая вперед, скажу: этот Лютик тоже не стал танкистом, вскоре его, как неисправимого нытика, перевели куда-то. Нельзя таким около серьезной техники находиться.
8
С интересом начали мы изучать танк. В большом зале одна из машин была полностью разобрана и разложена по тренажерам и стендам — каждый агрегат, каждый узел, каждая деталь отдельно: щупай, смотри досыта, вникай. Чем больше я узнавал, тем сильнее уважал ее, эту удивительную машину, «тридцатьчетверку». Пятьсот лошадиных сил. Пятьсот! Мы в свое время в Прибалтике брали пятьсот лошадей, так то был огромный обоз. А тут вся эта силища собрана в одном дизеле, а много ли места он занимает… А броня! Особенно в башне и лобовой части — с добрый кирпич толщиной, из лучшей стали…
Говорили, что такую броню на уральских заводах специально отливали с помощью древесного угля. Помню, у нас, на Севере, много выжигали угля в так называемых куренях. И все, бывало, куда-то увозят и увозят… Распилят сосны на длинные чурки, расколют напополам и составят на попа, вершинами вместе, вроде высокого чума, а потом сверху закидывают землей и зажигают. А чтобы не задохнулся огонь внутри, протыкают дырки в земле, для дыма. Долго тлеет сосна без огня, пока наконец не превратится в крупный и звонкий уголь…