А из курсантов своей роты я сдружился с Колей Акуловым. Он тоже северянин, из Архангельска — смуглый такой парень. И по характеру спокойный, ровный. Не кипятится по пустякам.
Мы с Колей понакупили в военторге толстых словарей и, чтобы поскорее втемяшить в свои головы побольше умных слов, стали выписывать их в специальные тетради — бесконечными столбцами! — а потом всякими мудреными словами начали письма друг другу писать. Кое-что попадало и в письма к Дине…
Но все-таки радостней всего мне становилось, когда ко мне, как к равному, обращался взводный, лейтенант Тузиков. С самого начала крепко зауважал я этого человека. Однажды, в воскресенье, лейтенант велел мне начиститься и принарядиться.
— Пойдете со мной в город, Мелехин. Приобрести надо кое-чего, поможете мне. Если, конечно, не возражаете.
Я — возражаю? Чтобы пойти в город — возражаю?.. Ведь нас без строя вообще никуда не выпускают из гарнизона.
Надо ли говорить, с каким нетерпением я прихорашивал себя? Побрился и надушился. Парадную гимнастерку и галифе тщательно отутюжил. Все пуговки, и медную бляху, и эмблемы танков на черном бархате погон до блеска натер. Сапоги начистил — блестят, будто хромовые. Посмотрел на себя в зеркало, поправил на голове пилотку с малиновой звездой, чтобы край пилотки от бровей на два пальца был. Вроде ничего курсант — грудастый, со здоровым полным лицом, с круглым и крепким, как у боровой сосны, торсом. Здоровьем пышет от парня, молодой силой и удалью. Не зря, думаю, старался. Солдат должен и без оружия выглядеть по-боевому.
Лейтенант оценивающе осмотрел меня, крякнул — остался доволен. Сам он — в новом, с иголочки, темно-зеленом парадном костюме, который всеми линиями подчеркивает ладность его фигуры. На кителе — три медали. Как-то особо изящно, лихо сидит на его голове фуражка с лаковым козырем и черным бархатным околышем. Картинка!
От КПП, контрольно-пропускного пункта, до города не так уж и далеко. Шагаем по дороге из тесаного камня. Тепло, середина лета. По обеим сторонам плотно стоят дубы с темно-бурой жесткой корой и вычурно изрезанной листвой. Не северное дерево.
Обогнала нас большая немецкая бричка, запряженная парой коняг. Мощные кони, чалые, под стать моему бедному Геркулесу, павшему на трудных дорогах России; упитанные кони, с желобками на задах, земля сотрясается от их тяжелых копыт. Зато бричка бесшумно катится на резиновых колесах, наверно, на подшипниках они. Молодой немец, лет двадцати, приветливо заулыбался нам, остановил лошадей и жестом пригласил нас в бричку. Лейтенант поблагодарил его, дескать, данкешон, но мы пешочком, так, мол, приятней…
Бричка покатилась впереди нас, но вдруг снова остановилась. Одному из коней — приспичило. Немец подождал, когда хвост опустится, спрыгнул на дорогу, в одной руке брезентовая торба, в другой — саперная лопаточка. И быстренько собрал в торбу еще дымящийся навоз.
Меня это очень удивило.
— Да, они, немцы-то, чрезвычайно аккуратные, — пояснил мне Тузиков. — И дорога чистая, и добро зря не пропало: огород удобрит.
— И такие вот руки еще недавно убивали людей? — невольно вырвалось у меня.
Полуобернувшись, Тузиков вскинул на меня свои умные синие глаза: видать, тронула его моя внезапная душевная боль.
— Да, Мелехин… Меня это тоже удивляет.
Мы с лейтенантом звонко шагаем по хорошо подогнанным квадратам тесаного камня. Отличная дорога. Везде тут такие. Основательно живут.
После лесного островочка пошли дома — островерхие, с круто падающими крышами в плотной, чешуей, черепице. Когда смотришь в торец дома, окна до самой верхотуры: скажем, два ряда по четыре окна — значит, два этажа, потом — три окна, потом два окна — это в постепенно сужающейся части, и одно оконце у самого конька, в вершине конуса, то есть все пространство внутри дома использовано. Дома утопают в зелени садов, и богатый урожай зреет — сочные гроздья вишен алеют в листве, крупные яблоки прямо-таки ломят ветви. И — цветы — на подоконниках раскрытых окон, на грядках, вдоль заборов, и все больше розы… Немцы копаются в огородах, из резиновых шлангов поливают грядки, кой-какие дрова — сучочки и всякие там щепки — складывают в аккуратные поленницы. Вспомнились мне тут бревна, занесенные песком, гниющие на берегах Сысолы…
К центру города дома стоят плотнее, впритык, старинные, покрытые копотью веков. И каждый дом не похож на соседа: один шириной всего с добрую комнату. Но в три этажа. Второй выставил вперед фонарь-башенку, у третьего на фасаде крыши устрашающе разинул пасть каменный лев. У входных дверей каждого дома приколочены медные таблички со старинной готической вязью. Бакалейщик Густав Винтер, айзенмейстер Франц Мюллер… Когда-то, наверно, каждый из хозяев этих домов жил сам по себе, делал свое дело, пока Вильгельмы и Гитлеры не прибрали их к рукам, чтобы бросить потрошить другие народы. Живы ли теперь хозяева за табличками?