Прошлись мы и по каменным переулкам, уж до того узкие они, даже странно. Старые люди сидят у раскрытых окон, молча и задумчиво провожают нас взглядами. О чем они думают?
Мы с лейтенантом купили кое-какие принадлежности для занятий, кальку, толстые тетради в дерматиновом переплете. Потом зашли купить лейтенанту костюм. И тут одна из продавщиц, симпатичная немочка лет тридцати, захватила нас, можно сказать, в плен. Сначала она, с восторженным лицом и сияющими глазами, опалила лейтенанта с ног до головы горячим взглядом, потом юркнула в костюмный ряд и вытащила оттуда клетчатую пару, а сама все квохчет по-своему и весело хохочет. Мы с лейтенантом щупаем тонкое сукно, оно не мнется под пальцами, а упруго пружинит, и цвет благородный — темно-серый, с серебристым отливом, в многослойную ажурную клетку. Веселая продавщица указывает, где можно примерить. Лейтенант проходит за ширму, одевается там и предстает перед нами в штатском обличье. Какой-то совершенно неузнаваемый, еще более стройный, красивый.
— О шёён, комрат! — аж застонала веселая хохотушка. — Зэр гут! Отшень карошо… О, шёён кавалиер!
Без всяких рассуждений мы купили лейтенанту костюм, и оба тоже как-то загорелись, что-то живое, уже слегка забытое заиграло в нас, что-то из той, штатской жизни. Уж так по-человечески взволновала нас хохотушка с горячими глазами, ее приветливая искренность.
Потом мы с лейтенантом зашли в небольшой ресторанчик, пообедать. День был воскресный, немцы сидели за столами и потихонечку тянули пиво, со всех сторон доносился их оживленный, непонятный мне разговор и — смех.
Услужливый хозяин сказал о чем-то лейтенанту, извинился, что нет свободных столиков, и повел нас к столу, за которым одиноко сидел белокурый парень моих лет. Я взглянул на него и невольно вздрогнул — левый рукав рубашки у него был пуст и заткнут за брючный пояс. Лейтенант, видно, попросил разрешения сесть, тот с готовностью, с явным уважением привстал, приглашающе указал на свободное место:
— Яволь, камратен… — потом подтвердил по-русски: — Прошу, товарищи…
Мы присели, и пока лейтенант заказывал официанту обед, я искоса взглядывал на однорукого. Он тоже, взволнованно и стеснительно, посматривал на нас. Лицо его было округлое, с коротковатым крепким носом, но отнюдь не вялое, а довольно решительное лицо знающего себе цену человека. Раньше я думал, что у немцев вовсе нет таких лиц, думал, все они длинноносые, но, оказывается, ошибался…
Нам принесли по высокому стакану черного пива с пышными белоснежными шапками, тонко нарезанную ветчину и колбасу, а также блюдечко свежих вишен. Перед немцем-соседом тоже стоял большой стакан пенистого пива.
— Фройндшафт! — сказал лейтенант, подымая стакан.
— Хорошьий дружба! — опять по-русски ввернул однорукий.
Я хлебнул прохладного пива, но тут же пожалел — до того противным оно мне показалось, горьким, как еловая смола… Ведь я еще никогда не пивал фабричного пива, да еще такого. А немец с лейтенантом с таким наслаждением потягивают, по благостным лицам их видно, как вкусно им, как приятно охлаждает оно, ведь день-то все-таки жаркий…
Немцу, видать, очень хочется поговорить с нами, русскими.
— Рус зольдат — корошо! Зэр гут!.. Очшень корошо! — первым заговорил он, с явной симпатией оглядывая нас потеплевшими темными глазами. — Немецкий зольдат аух гут… Тоже корошо…
— Вы знаете русский? Изучали? — спросил я; меня вдруг по-доброму взволновал этот немец.
Парень широко улыбнулся, правой рукой указал на пустой рукав.
— Русьский госпиталь лечиль… Доктор Иван Ва-ныч. Шестра — Маша. Гут менш. Короший люди. Гут… Потом Харков арбайтен… Тяжельо быль. Абер Бухенвальд, немецкий льагер — много, много тяжельо… Шлехт!
— Такой молодой, а успел повоевать? — спросил лейтенант.
— Гитлерюгенд, камрат официер, — охотно отвечал немец. — Зексцеен яр… как это? — шестнадцать лет. Фаустпатрон, базука. Танк стрелять… Это корошо — один рука… Живой осталься… Фортуна! Много-много мой фройден — капут… Аллес капут. Юнген, мольодой… Швайн Гитлер! Свинья фашизмус!.. Лючший время ломаль… Все разбиль…
Он печально умолк, хлебнул хороший глоток пива. В душе моей многое шевельнулось, многое просилось наружу, но я смолчал.