С братишками твоими я встречалась. Младшенький, Шурик, очень походит на тебя, такой же русоволосый, глазастый и очень стеснительный. Счетоводом он работает в колхозе, все его хвалят. И дома по хозяйству все ворочает — в огороде копается, воду таскает, баню топит… Очень симпатичный и славный парень, прямо прелесть!
Я не знаю, писали или нет братишки, а колхозы наши объединили. Народ недоволен этим, говорят, и так еле-еле сводили концы с концами, а тут уж вовсе расползется все, развалится… Но нашего брата в этих делах не спрашивают, сверху, наверно, видней.
Ой, вспомнила одну встречу, и сразу снова бросило в жар! Как тогда, в тихий августовский вечер. Ты не догадываешься, какая это была встреча? Нет? А ну, остановись на этом месте и повспоминай?
Так вот, ко мне в тот вечер подошла Зина, та самая, на хвостовой караванке вы были вместе… Ничего девка, симпатичная, если не считать, что много старше нас с тобою. О чем-то поговорили, я уж и не помню о чем. Потом эта Зина, как бы между прочим, сказала моей подружке: «А я вчера от Феди Мелехина письмо получила, на семи страницах».
Меня будто громом ударило, и в глазах потемнело, едва не упала я… Спасибо подружке, увела меня подальше от этой Зины.
Федюша, неужели это правда — письмо? В прошлый раз я постеснялась спросить у тебя об этом. Все думалось, мол, Зина-то сочинила, просто уколоть меня решила или испытать. Но с тех пор ядовитая заноза все сидит у меня в груди, и теперь вот раздулась в настоящую болячку.
Скажи, Федюша, правду — неужели в самом деле было письмо? И если да, то какое? Просто ответ на ее, Зинино, приставание? Или что серьезное? А может, в тебе пробудилось старое… опасное для меня? Скажи правду, Федюша, родной ты мой, я не могу больше носить в себе эту колючку. И прости, что беспокою тебя в трудной танкистской службе.
Обнимаю и целую тысячу тысяч раз.
«Здравствуй, моя любимая!
Здравствуй, Дина-Диана!
С трепетным сердцем сажусь я за стол и принимаюсь за это письмо, потому что, поверь, дорогая моя, по мне больно ударила твоя «заноза».
Да, я, конечно, дурак, что написал Зине то письмо! Я никак не мог подумать о таких последствиях… Впрочем, я, наверно, всегда останусь недальновидным обормотом, редко задумываюсь о возможных последствиях. Вскипит душа, рванется на что-либо, и — вынь ей да положь, немедленно сделай! А что из этого выгорит — об этом и думушки нет. Это, может, какой-то недостаток моего воспитания, а может, уж просто на таком тесте я замешен…
Да, Зина мне писала, два письма. Она, видимо, имела право на эти письма… после того сумасбродного лета в хвостовой караванке. Нехорошо вспоминать об этом, но, что же делать, из песни слова не выкинешь. Теперь, конечно, я раскаиваюсь во всей этой истории. Искренне раскаиваюсь, что, не задумываясь, причинял тебе боль тогда и что тогдашние мои похождения сразу же не оборвались бесследно, а продолжают терзать нас и теперь.
Дина, не думай, я не пытаюсь выгородить себя, вовсе нет. Я только хочу хоть в нескольких словах объяснить все это, если, конечно, сумею…
Видимо, дело еще в том, что у нашего брата неуча как следует не воспитано чувство любви. То высокое, ни с чем не сравнимое, что присуще одному человеку в природе.
Теперь, когда я много читаю, все больше и больше начинаю понимать это, но прошлого, как говорится, не вернешь…
Я написал Зине письмо — ничего не обещающее и ни к чему не обязывающее. Я, конечно, виноват перед тобой, Дина, и перед ней тоже. Но ведь не забывай, Дина, что мне тогда было семнадцать лет, а Зине-то на целых пять годков больше…
Но, может, хватит об этом?
Только к тебе, одной-единственной, летит мое тоскующее сердце, милая моя Дина-Диана! Поверь, и хватит ненужных воспоминаний. А если уж вспоминать — то другое: как я по поводу и без повода мчался из делянки на катище, чтобы лишний раз увидеть тебя и посидеть с тобою рядышком, замирая от блаженства. Помнишь? И если бы ты знала, Дина, как горжусь я твоей любовью! Не говоря уже о том, как безмерно счастлив… Дина! В твоих письмах вся твоя светлая душа насквозь светится радостью и добром, и я читаю-перечитываю все твои письма.
Длинно писать сегодня не буду — спешу поскорее успокоить тебя, чтобы ты больше не волновалась зазря.