Тоадер чувствовал, что мысли Мэриана не изменились, и хотел было предложить: «Давайте дадим Мэриану подумать», но услышал тонкий голос Ирины:
— Я думаю, что мы неправильно поступим…
— Как это — неправильно? — удивился Тоадер.
— Мне кажется, нам не нужно торопиться. Тоадер говорит, что к весне весь чертополох нужно вырвать, очистить, значит, коллективное хозяйство…
— Обязательно, — одобрил Пэнчушу, энергично взмахивая рукой, словно желая снести кому-то голову.
— Вот я и говорю, не легко это будет, — продолжала спокойно Ирина.
— Конечно, не легко, — мрачно подтвердил Тоадер.
— Очень тяжело это будет, — продолжала Ирина тихо и медленно, словно ее угнетал груз произносимых ею слов. — Не все ведь крестьяне — бедняки, а у середняков ненависть к кулакам не такая. Не все кулацкую руку на своей шкуре испытали. И еще — у Пэтру в коллективном хозяйстве родня. И у Боблетека тоже. Я уж не говорю о Флоаре: кроме братьев и сестер, у нее еще человек двадцать крестников, крестниц, родственников, свойственников. Про чужого легко поверить, а про своего? Нам об этом надо крепко подумать. Флоарю, например, можно считать кулачкой и врагом?
— Можно! — ответил Тоадер.
«Говоришь, и голос не дрогнет! — подумала Ирина. — Уже не мстишь ли ты ей, несчастной, что за другого замуж ее выдали?»
— Мне кажется, спешить нельзя. Вот я верю всему, что говорилось про Иоакима Пэтру, хоть он мне и родственник, троюродный брат моему мужу. Не сомневаюсь, что Боблетек — мошенник. Даже про Корнела Обрежэ скажу: черная у него душа. А про Флоарю не верю. Не могу. Не способна она на подлость!
Тоадер взглянул на Ирину, не скрывая своего смущения, медленно и как-то раздраженно спросил:
— Почему же ты не можешь поверить?
— Не могу. Я ее хорошо знаю. Она добрая, ласковая, порядочная. Всю жизнь рабой в кулацком доме была.
— Сперва рабой, а потом хозяйкой над рабами стала… — Тоадер говорил медленно, взвешивая каждое слово, а думал о другом: «Как она о Корнеле сказала и как защищает Флоарю! — и еще больше пожалел Корнела: — Не нужно мне о них думать». Захлестнутый водоворотом мыслей, Тоадер пытался вынырнуть на поверхность.
Ирина подумала, что ему стало жаль Флоарю, и еще настойчивее стала защищать ее.
— Ошибаешься. Вам, мужчинам, не понять, как живется женщине, когда ее выдают замуж за нелюбимого. — «Я-то понимаю, — думала она. — Ведь и меня не взял Илисие, ему земля была нужна в приданое. Я ведь тоже вышла замуж за постылого. А вот ты, Тоадер, ты бы должен это понять!» — и она впилась в него своим тяжелым взглядом.
«Поглупела Ирина! — думал Тоадер. — О любви тут разве идет речь!»
Остальные тоже удивлялись и не могли понять, почему Ирина защищает Флоарю. Филон решил положить конец бесполезному разговору.
— Мы считаем, что Флоаря принесла такой же вред, как и остальные, и ее нужно исключить. Свое мнение ты выскажешь на собрании. И Мэриан свое выскажет. А собрание будет решать.
— Значит, будем обсуждать всех вместе?
Никто, даже Тоадер, не понял, что Ирина отыскивает другую лазейку, чтобы защитить Флоарю.
— Всех разом, — сквозь зубы ответил Тоадер, взмахнув рукой, словно сметая со стола крошки. Лицо его сделалось напряженным, но в сгустившихся сумерках никто этого не заметил, а голос его звучал твердо, и все почувствовали, что кулакам пощады не ждать.
— Трудно это будет сделать, — продолжала сомневаться Ирина.
— Да. Трудно, — сквозь зубы произнес Тоадер.
Ирина не решалась признаться, что ее страшит предстоящее собрание. Было бы проще, если бы собрание обсуждало каждого человека в отдельности. А обсуждать всех вместе — это было похоже на хирургическую операцию, при которой бывает много крови и много страданий, и каждую минуту приходится опасаться за жизнь больного. Куда лучше делать все постепенно, мягкими средствами. Но она сознавала, что должна быть заодно со своими товарищами, что бы там ни случилось.
— А когда вы думаете созвать собрание? — мягко спросила она как бы только из любопытства, ничем не показывая, согласна она или не согласна с общим мнением.
— Я предлагаю — через две недели, то есть после нового года, — ответил Тоадер.
— А не рано ли?
— Нет.
— Пусть будет так.
Ирина втайне надеялась, что собрание будет отложено.
Все встали, направились к выходу. Ирина задержалась, чтобы запереть ящики стола и сейф. Ключ в ее руке дрожал, и она жалостливо прошептала:
— Бедная Флоаря, словно проклятие висит над твоей бедной головушкой.