— Почему нет дела? Как поумнеют да организуют коллективное хозяйство, ты уже не будешь так говорить. А как в один прекрасный день выгонят твоего отца и тебя самого следом, тогда что скажешь?
Теперь Константину все стало ясно: тех, кто организовывает клуб, эта женщина любит не больше, чем он, и готова, так же как он, стереть их в порошок, чтобы и следа от них не осталось. Грубое желание вдруг снова охватило его молодое тело. Не раздумывая, он поднялся и решительно подошел к Серафиме. В сумерках он видел ее злое лицо, круглые испуганные глаза. Он протянул к ней руку. В это время послышался скрип входной двери. Серафима ускользнула от него и выбежала вон. Послышался ее тихий, безразличный голос:
— Это ты, Истина?
— Я.
— Тебя кто-то ждет.
На этой неделе в госхозе в Кэрпинише было много работы, и Ана ходила туда каждый день. Три вечера подряд Петря радовался, думая, что в их дом вернулись лучшие времена. Вместе они выходили на заре, вместе возвращались вечером. Ана стряпала, он ухаживал за телушкой и чистил свинарник, загонял птицу, колол дрова, потом возвращался в дом и плел циновки, время от времени останавливая ласковый, благодарный взгляд на тонкой фигуре жены, сновавшей то туда, то сюда по комнате: стряпать Ана была мастерицей. До женитьбы Петре и не снилось, что на свете бывают такие вкусные, ароматные кушанья — куриный бульон с чесноком, жареное мясо с подливой, мамалыга с брынзой, сдобренная сметаной и приправленная свиными шкварками, жареная утка, румяная, нежная, во рту так и таяла. Даже фасоль, которую варила Ана, даже подливка из салата или лебеды придавали кушаньям такой вкус, что все съешь, если и не голоден.
За это время Ана не раз заговаривала о клубе.
— Нужно бы и тебе пойти туда, помочь нам, — говорила она.
— У меня и так дел выше головы, — угрюмо отвечал он.
— А у кого их нет?
— Да у некоторых женщин…
Ана надулась и замолчала.
— Что я там понимаю… — добавил он, чтобы помириться.
— Никто не понимает. Научишься.
— Не стоит. Где уж нам…
Временами Петре хотелось сказать ей: «Ана, научи меня читать и писать». Она бы радостно покраснела и ответила: «Хорошо! Научу…» А потом он попросил бы: «Не там, а здесь, только ты да я». И она поцеловала бы его и сказала: «Хорошо, Петря! Здесь и научу». И не стала бы ходить в клуб.
Но он так и не выбрал случая сказать ей это. А в четверг вечером все перевернулось вверх дном. Пришел конец тишине и покою.
Ана на скорую руку приготовила глазунью из пяти яиц, поставила на стол кринку с топленым молоком и положила большой ломоть хлеба. Петря, не понимая, что все это значит, удивленно смотрел на нее.
— Почему ты только одну тарелку поставила?
— Некогда мне, потом поужинаю, когда вернусь.
— А куда идешь?
— К Саву Макавею. Нужно о клубе поговорить. Потом пойдем к утемистам.
Ана повязалась самым лучшим платком и ушла, а Петря остался один. Так он и сидел — глаза широко раскрыты, кусок хлеба дрожит в большой руке — и через час после ухода Аны, когда к нему пришел Ион Хурдубец.
— Добрый вечер, Петря. Что поделываешь?
— Да ничего…
— Женщины пошли молодежь мобилизовывать.
— Угу…
— Да ты, я вижу, не в себе.
— Угу…
— А что такое?
— Да так…
— Слушай-ка… Да что говорить, ты и сам знаешь.
— Угу.
— Я и говорю…
— Угу…
— Да что с тобой? Чего раскис?
— Ничего…
— Я же вижу…
— Раскиснешь…
— Ну, коли не хочешь, так не говори.
Оба замолчали. Хурдубец хорошо понимал, что гнетет Петрю. Ана просила его: «Пойди подбодри моего мужика, один он сидит…» Но Ион сразу понял, что Петря страдает не от одиночества, и пошел охотно, хоть и знал, что легче медведя выманить из берлоги, чем растормошить замкнувшегося в себе Петрю.
Теперь Ион смотрел на него и думал: «Ну, разве не смешно? Только Петря и может из-за этого мучиться. Теперь, хоть плачь, хоть смейся, делу не поможешь. Надо бы Петре понять: раз Ана — заведующая клубом, ей нельзя сидеть сложа руки, как Петре хочется. Да вот несчастье, не хочет Петря — и все тут. Чудак парень».
Ион совсем развеселился, когда подумал, что никто лучше него не сумеет растолковать все это Петре.
— Эй, Петря, послушай! Брось волком смотреть, — заговорил Ион Хурдубец и сам испугался своего голоса, неожиданно прозвучавшего среди гробовой тишины.
— Чего?
— Не дуйся, говорю.
— А я и не дуюсь.
— Будто я не вижу.
— Ну и хорошо, коли видишь…
Хурдубец умолк, но настроиться на серьезный лад не мог. И все прикидывал, с чего бы начать, потому что не хотелось ему встревать между Петрей и Аной, и Петрю было жалко.