Наконец Хурдук нарушил молчание.
— Нам выпало счастье, — проговорил он, словно желая что-то объяснить.
Но Леонора не приняла это объяснение:
— Счастье самому ковать нужно!
Эта истина, казалось, не убедила Хурдука.
— Кто может, тот и кует, — философски заметил Хурдук. — А вот он не смог!
Но Леонора всегда шла наперекор:
— И он бы мог, не будь таким растяпой.
— Какой он был, никому не известно!
Леонора поняла, что о прошлом Тоадера она ничего не выведает, и переменила разговор:
— А теперь что будет делать Тоадер?
— Что нужно, то и будет.
— Выгонит всех этих из хозяйства?
— Не он. Люди выгонят.
— А он будет собирать собрания, бегать то туда, то сюда, хлопотать, будто больше всех ему надо.
— Для этого его и выбрали.
— А если люди не захотят?
— Как это не захотят?
— Скажут: не будем их исключать.
— Все может быть…
— Дескать, Пэтру не кулак, и Боблетек тоже, земли у них немного…
— Кулак — это не только когда земли много…
Говорил теперь Хурдук хоть и мягко, но назидательно.
— Вот пришел к тебе кто-нибудь в дом, ты его за стол сажаешь, угощаешь, а он тебя бесстыдно обворовывает… Что ж, ты его навек у себя поселишь?
— Янку, дорогой, не сердись. Я женщина глупая, говорю, что слышала, что сама видела.
— А не видела разве, как Пэтру все нутро свиноматкам обварил? Не ты разве шумела больше всех, что Флоаря и десяти дней не работала?
— Так она ж не работала!..
— А коли нужно будет, ты не встанешь разве на собрании, не скажешь про это?
— Конечно, скажу. Я молчать не буду. Не такая я старая, язык еще не отнялся.
— Да уж, к тебе на язычок лучше не попадаться.
— Я только думаю, что найдутся люди, которые не поймут, кто кулаки…
— Когда эти люди узнают, что Боблетек и Пэтру натворили, когда разберутся, как Боблетек воровал у них трудодни, как Пэтру погубил овец, тогда поймут, что они подлецы и враги…
— Вот Викентие не хочет, чтобы исключали семью Боблетека и Пэтру, потому что они в его бригаде. А Викентие сильный человек.
— Правда сильнее, чем Викентие…
Леоноре о многом еще хотелось расспросить мужа, но она услышала его тихое ровное дыхание. «Уснул», — подумала она и тоже стала засыпать, думая, что муж ее не может быть несправедливым, потому как человек он добрый и честный.
Тоадер Поп вскоре добрался до дому. Ни его старая саманная хата, покосившаяся на сторону, ни его двор ничем не отличались от других домишек и дворов хутора. Только что хозяйство было чуть подобротнее. В теплом хлеву стояла у Тоадера корова, в побеленном известью свинарнике свинья, в небольшом крытом загоне три овцы. По двору взад и вперед бродил большой белый пес, обеспокоенный глубокой тишиною ночи.
Миновав черные, закопченные, слабо освещенные фонарем сени, Тоадер оказался в небольшой комнате с окнами на улицу, с земляным, плотно утрамбованным полом. По белым, словно молоко, стенам висели пестрые домотканые ковры и несколько фотографий в дешевых деревянных рамках. Блестел потемневший от старости потолок из толстых бревен. София сидела одетая у стола и при свете лампы читала книгу в толстом сером переплете.
Увидев Тоадера, она быстро поднялась и спросила:
— Пришел? — В ее несколько суровом голосе послышалось нечто вроде вздоха.
— Пришел. Добрый вечер, — отозвался Тоадер, окидывая жену ласковым, спокойным взглядом. — Почему не спишь?
— Тебя дожидалась. — Отвечала она просто, но голос дышал теплотой, словно согретый потаенным пламенем.
— Зачем? Я ведь сказал, что приду поздно.
— Тоскливо мне одной, не могу заснуть. Хорошо еще, книжки купил. Они мне нравятся. Купи еще.
София была статной женщиной и сейчас еще была красива. В сорок два года ее полные щеки были свежи, а в черных распущенных волосах, волной падавших на плечи, не было видно ни одного седого волоса. На лице ее лежала печать какой-то странной суровости. Словно человек отрешился от всех радостей жизни ради одной-единственной, и за нее он отдаст душу, перенесет все страдания. Особенно красивы были у Софии глаза. Она смотрела на мужа так внимательно и заботливо, как смотрят только самозабвенно преданные женщины. Сейчас, ночью, при слабом свете лампы глаза ее казались черными, а днем они были голубыми, почти серыми и ласково светились только тогда, когда были обращены на мужа. Чужие люди видели в них чаще всего холод и упорство. С тех пор как десять лет назад у Софии умер сын, вся ее любовь сосредоточилась на муже, который и в сорок пять лет был высок и строен.