Не хотелось Залико Гелашвили живьем даться в руки этому подлому человеку. Не припомнить было Телавскому уезду, чтобы Сосунок хотя бы одного пленника доставил в назначенное место целым и невредимым.
«Бежать надумал, вот и пришлось прихлопнуть!» — слова эти не сходили с уст Хачиашвили, к тому же он с таким огорчением махнет, бывало, рукой, словно посылает немой укор несчастному: «Ох и наделал же ты делов, грех на душу взять заставил!»
Залико Гелашвили не хотел умирать. Слишком он мало пожил и не успел еще повидать ничего хорошего на своем коротком веку.
Ты пока еще даже дома своего не построил, и на свадьбе твоей не ходила земля ходуном под ногами отплясывающих давлури хмельных сватов.
Трудился он не покладая рук, в куске хлеба нужды не терпел, да и делить ему вроде было нечего ни с кем, ни с одной на свете властью.
Еще не придя в себя и не найдя палки для опоры, явственно услышал Залико протяжный женский возглас:
— Пио-пио-пио! Чук-чук-чук.
Залико догадался, что деревня близко и женщина скликает индюшек. Он встал и поглядел на пригорок, но ничего не увидел — ни дерева, ни забора, ни налитого синью кукурузного поля. Все смешалось, спуталось и, словно в мареве, волнами переливалось перед глазами.
— Чук-чук-чук! — звала женщина, и Залико, словно бы держась за проволоку, натянутую в ущелье, бездумно шел на этот звенящий голос. Потом сознание его постепенно прояснилось, и миру возвратилась присущая ему четкость.
Над ущельем, во дворе, обнесенном низкой каменной оградой, подвернув подол платья, стояла девушка и кормила окруживших ее индюшек. Тут же, распугивая птицу, вертелся неуклюжий рыжий щенок. Врываясь в круг, он то распихивал лапами черно-сизых индюшек, то облизывал их мокрым языком.
Залико слушал дурной индюшачий переполох, ликующее хихиканье девушки и весь переполнялся горчащей сладостью жизни! Чем бы только не пожертвовал в эту минуту Залико Гелашвили — хоть завтра же подписал бы себе смертный приговор, лишь бы теперь, в эту вот минуту, исчез, навсегда испарился из ущелья Сосунок… Хоть бы на мгновение избавиться от этого сводящего с ума страха — ведь пожалеет пулю, присядет рядышком на корточки и вымотает душу грязной бранью да насмешкой, хихиканьем да кривлянием. Страх этот, дурной страх от сознания полного своего бессилия, в какой уже раз подхлестнул и поставил на ноги Залико Гелашвили. Залаял щенок, девушка обернулась и, завидев незнакомца, подступившего к ограде, поспешно опустила подол, отряхнула платье и прикрикнула на щенка.
— Сестричка, нет ли мужчин в доме? — спросил Залико.
— Все на току. А что вам нужно, уважаемый? — Девушка видела, что человек едва держится на ногах. При каждом шаге лицо его болезненно кривилось и струйка пота стекала по шее. Ковыляя к калитке, он раз-другой обернулся, тревожно озирая ущелье, словно прислушиваясь к чему-то…
— За мной гонятся разбойники, сестричка! До лесу мне не добраться, сил нет. Может, спрячешь где-нибудь? Разбойники! — поспешно добавил Залико, сообразив, что сейчас не время говорить правду слово «гвардейцы» может спугнуть девушку. Ведь если за человеком гонятся представители власти, не просто пустить его на порог. А ведь каждая минута теперь на счету.
— Ой, что мне делать, куда вас спрятать! И соседи в поле! — растерялась девушка, беспомощно озираясь по сторонам.
Она без раздумий приняла на веру его слова и поспешно распахнула перед ним калитку.
— В хлеву темно, может, не найдут там! — уже шепотом сказала девушка.
— Погоди… Нет ли у тебя лестницы?
— Зачем вам лестница?
— Быстрей! Приставь ее к этой шелковице!
В конце двора на старой шелковице с раскоряченными ветвями были густо нанизаны снопы почерневшей от ненастий соломы. Повторять свою просьбу беглецу дважды не пришлось — девушка мигом поняла что к чему: сбегала за лестницей, приставила к дереву и помогла гостю забраться в солому.
Девушка спрятала лестницу, быстро убрала соломенную труху, осыпавшуюся с дерева, и обошла вокруг дерева. «Ловко», — успокоилась она и направилась к дому. Но войти не успела. К калитке подошли двое мужчин с ружьями. На разбойников они не походили. Оба в одинаковых гимнастерках, в одинаковых фуражках и одинаковых портупеях… В прошлом году двадцать шестого мая на параде в Гурджаани именно так выряженные солдаты кричали «ура» и пели «Был у Нины певчий дрозд»…