Именно меня, который всю жизнь гордился своей независимостью от материальных благ! Несчастная пара шелковых чулок! О господи! Пара чулок… Впрочем, дело не просто в них. Все гораздо сложнее. Случившееся в магазине тем более безобразно, что произошло как будто против моей воли. Потные пальцы, скользкая, сама прячущаяся в ладони ткань. Все это так. Но почему я сразу не положил их на место? Да все потому же — в самой сокровенной части моей души владычествует дьявол. Любой мой проступок — проявление его воли. Может быть, рассказать обо всем Маджиде? Она не поймет. Но сколько можно скрывать от нее? Зачем тогда я привел ее сюда? Зачем затеял все это! Зачем вверг ее в этот ад, если души наши будут разобщены?»
Мысли Омера потеряли связность. После всего пережитого он испытывал разбитость и вялость. Он открыл глаза и в первое мгновение почти ничего не видел — свет лампы ослепил его. Он высвободил руки, все еще лежавшие в ладонях жены, немного посидел, безразлично и отрешенно глядя на нее, и вдруг, неожиданно для себя самого, почувствовал, что губы его складываются в улыбку. А ведь он думал, что уже навсегда разучился улыбаться! И тем не менее вот она, улыбка, омывает его лицо, как теплая вода.
И тотчас же свет озарил лицо Маджиде, хотя весь ее вид говорил о том, что она все еще встревожена.
— Когда ты мне расскажешь все, о чем ты думаешь, что тебя мучает? — спросила она. — Я же вижу, как ты терзаешься. Я слишком тебя люблю, чтобы оставаться безразличной к этому.
От Омера не ускользнуло, что в ее словах, в общем-то мягких и нежных, скрыт горький упрек. Это его задело за живое, и он едва не вспылил опять.
— Ты права. Я должен раскрыть перед тобой все неприглядные стороны своего характера. Только, боюсь, ты станешь после этого… — Он не решался закончить фразу словами: «презирать меня» или «брезговать мною». Несмотря на то, что в душе он был способен на крайние формы самоуничижения, в выборе слов он оставался весьма осмотрителен. Но он тут же подумал, что сейчас не до ложного самолюбия, и с грубой прямотой произнес: — Я боюсь, что ты станешь презирать меня, брезговать мною и даже бояться!
Маджиде с недоверием посмотрела на мужа.
— Не думаю, — тихо сказала она. И добавила, словно поясняя: — Не думаю, чтобы ты мог совершить что-либо постыдное…
Омер мгновенно переменился. Лицо его приняло прежнее отчужденное выражение.
— Значит, если я расскажу тебе и ты убедишься… — проговорил он.
Он не в силах был продолжать: снова не мог подыскать подходящего слова. Маджиде выжидательно смотрела на него.
Молчание это, наверное, продолжалось бы долго, если бы в дверь не постучали. Никто из них не сказал: войдите. Однако дверь распахнулась, и на пороге возник Нихад.
— В чем дело? — выкрикнул Омер.
Нихад, не рассчитывавший на такой прием, на мгновенье остолбенел.
— Так-то вы встречаете гостей, — наконец проговорил он и улыбнулся.
— Да нет, мой милый, — извиняющимся тоном проговорил Омер. — Ведь уже полночь, я думал, что-нибудь случилось.
— Какая полночь! Еще только девятый час. Я хотел поговорить с тобой и даже пройтись, конечно, с позволения твоей супруги, — сказал он, обернувшись к Маджиде.
Та пожала плечами и отвернулась.
— Хорошо, пойдем, — проговорил Омер, не глядя на жену. Потом спросил ее: — Ты не возражаешь?
Маджиде кивнула головой.
Молодые люди ушли.
Еще на лестнице Нихад взял Омера под руку.
— Нам нужны деньги, дружище!
— Мне тоже!
— Тебе — для собственного удовольствия, а нам — для дела!
Они вышли на улицу. Омер был рассеян больше обычного.
— Куда мы идем? — спросил он наконец. — Добывать деньги? Будем грабить или воровать? — И, криво усмехнувшись, пробормотал себе под нос: — Вот и до этого докатился, поздравляю…