— Мать дома?
— Нет, Юсуф, — тихо ответила Муаззез. Помолчав, она добавила: — Наверное, ушла к соседке. Не знаю. Она мне ничего не сказала!
Они вышли. Юсуф постоял, потом посмотрел на жену и проговорил:
— Пожелай мне счастливого пути, Муаззез.;;? Муаззез, опустив глаза, пробормотала:
— Когда ты вернешься, Юсуф?
— Неизвестно, может, приеду на неделе.
Он никак не мог уехать. Кусая губы, он смотрел то в землю, то на Муаззез и ковырял носком сапога сухой песок. Муаззез первая нарушила молчание:
— Ты так и будешь все время разъезжать, Юсуф? Он вопросительно взглянул на нее. Муаззез растерялась:
— Скучно мне без тебя. Ты иногда по две недели не приезжаешь. Я очень скучаю по тебе.
— И это все, что ты хочешь мне сказать, Муаззез? Юсуф удивился, как эти слова слетели у него с языка. И ему самому было не очень ясно, что он имеет в виду. Но Муаззез вздрогнула. На ее личике сначала появился страх, потом страдание.
— Не все, Юсуф, — выдохнула она и заплакала. Юсуф взял ее за руку.
— А что же еще, Муаззез? Что еще?
В ответ она разразилась потоком слез. У Юсуфа потемнело в глазах. Ему хотелось обнять жену, приласкать, утешить, успокоить ее, сказать, что он многое знает, но не осуждает ее, хотелось разбить лед между ними. Но что-то удержало его, заставляя смотреть на Муаззез потухшими глазами. Он проговорил тихо:
— Не плачь, Муаззез, я скоро вернусь! — Он не сдвинулся с места, а снова посмотрел на жену и добавил, словно вверяя ей какую-то тайну: — Может, мы все еще поправим!
От этих слов по телу Муаззез пробежала дрожь. Глаза ее, полные слез, округлились.
— Юсуф… Ах, Юсуф!.. Разве это можно поправить!..
— Не знаю… Может быть… Не теряй надежды, жди меня…
Муаззез схватила его за руку.
— Уедем отсюда, Юсуф?
— Уедем!
— Уедем, как только ты вернешься, хорошо?
— Как же так сразу? Вот вернусь, мы все обсудим! Муаззез снова поникла. Устремив взгляд куда-то вдаль, она проговорила:
— Не знаю… Ты сказал, что скоро вернешься, не правда ли? И я буду тебя ждать…
Юсуф положил руку ей на плечо.
— Не горюй. Приди в себя. И смотри, не делай без меня глупостей!..
Он вскочил на лошадь.
Дни, которые последовали за этим, Юсуф не забудет до конца своей жизни. И каждый раз, когда он вспоминает о них, его охватывает то бесконечная ненависть и гнев, то печаль и тоска.
Когда он выехал из дому, на улице было ясно и холодно. Северный ветер, особенно чувствовавшийся за городом, кружил по полям, заставляя тополи со свистом схлестываться друг с другом.
Белая лошадь скакала по дороге, то прижимая, то навостряя уши, и ее длинный хвост развевался по ветру, как знамя.
Грудь Юсуфа часто вздымалась. Он смотрел на дорожную гальку. Он был как будто оглушен множеством мыслей. Он то краснел, то бледнел, глаза его то потухали, то загорались.
Больше всего Юсуфа мучил вопрос: «Зачем я ее оставил?»
Уцепившись за повод, он боролся с самим собой, чтобы не повернуть назад.
Жаркая боль, пронизывающая грудь, выжимала на его глаза слезы. Он распахнул бурку и, подставив грудь ветру, немного освежился.
Постепенно его тело сковывало оцепенение. Мозг окутывало туманом. В ушах звенело, глаза воспалились. Он погнал лошадь и вскоре въехал в деревню Зейтинли. Эта деревня лежала в долине между Эдреми-том и Акчаем. Большинство ее населения составляли беженцы из Румелии. Юсуф остановился в доме у знакомого крестьянина. Когда он спрыгнул с лошади и коснулся ногами земли, в его тело как будто вонзили острые иглы. Он хотел было выпрямиться под тяжелой буркой, но и на это у него не хватило сил. Войдя в дом, он тотчас же велел постелить себе и лег.
Ровно четыре дня он не мог подняться с постели. В первую же ночь у него начался такой жар, что он потерял сознание и пришел в себя лишь на другой день.
Горло жгло, и он не мог глотать. Одна из жен хозяина приготовила для него липовый чай, другая нагрела кирпич и положила ему на живот.
Юсуф все время потел, хотя не переставал дрожать от озноба. Картины, которые беспрерывно рисовало ему неимоверно разыгравшееся воображение, заставляли его ворочаться на постели и болезненно морщиться. На его воспаленных веках, словно на каком-то полотне, то и дело сменялись образы, мелькавшие у него в голове; иногда появлялись цветные, чаще фиолетовые, круги, а потом довольно ясно проступали знакомые лица и места. Вглядываясь в них, он то впадал в забытье, похожее на сон, то дрожал всем телом и сжимал кулаки.