Говорят, что я бегу настоящего, живу в прошлом. Это вздор. Я точно так же живу — и умру — в настоящем, как любой из людей. Но как же я могу противиться непреложным законам души, что же я могу поделать, если в какой-то момент мы становимся глухи к впечатлениям жизни? Это не я бегу настоящего — настоящее бежит меня. Я вглядываюсь в него изо всех сил — и ничего не вижу, вокруг только оболочки вещей и незнакомые мне люди. За впечатлениями не угонишься, нет. Как ни старайся. Свет рождается изнутри, а не проливается на нас извне.
Впрочем, я отнюдь не утверждаю, что отныне меня уже ничто и никогда не удивит. Иногда случаются события, промелькнет лицо, которые потом долго помнишь. Хотя начни я докапываться до сути этих впечатлений, то как раз окажется, что они потому и оставили в воображении такой след, что случайно совпали с какими-то давними воспоминаниями и отозвались во мне с удвоенной силой. Однако и на это теперь нужно везенье.
И вот, представьте, недавно мне повезло. В кафе «Сириус» я стал свидетелем происшествия, о котором стоит рассказать. Все произошло словно вчера, нет, сию минуту, в самом что ни есть настоящем настоящем, с моим молодым другом Яношем Янчи.
Что, простите? Вам не нравится имя? Вы находите его слишком нарочитым? Увы, изменить что-либо не в моей власти, так его зовут. Жизнь полна невероятностей. И имена встречаются самые невероятные. Кстати, я хочу обратить внимание всех пишущих на то, что никогда не следует называть какого-нибудь обывателя Яношем Ковачем, а всемирно известного виолончелиста Титусом Тиморански. Читатель не поверит вам, ибо усмотрит в этом невероятность вероятности. А вот если вы назовете наоборот, скорее всего поверит, очарованный вероятностью невероятности. Советую вам не забывать этого.
Итак, Янчи или Янош — как вам будет угодно — двадцатидевятилетний поэт. Долгие годы своей непродолжительной жизни он провел в ожидании. По утрам он ждал, чтобы взошло солнце, вечерами — чтобы оно зашло. Но почему он ждал то одного, то другого, он и сам не мог бы объяснить. От своих бесконечных ожиданий он, собственно говоря, ничего не ждал. Иногда он проводил время, ожидая трамвай или автобус. Садился на лавочку у остановки. Смотрел, как у него перед носом один за другим проходят десять — пятнадцать автобусов. Потом, как человек, покончивший с делом, вставал и брел дальше к какой-то неведомой цели. В конце концов он, как правило, застревал в «Сириусе», где вечно толклись его друзья, молодые люди послевоенного поколения, которые своими потерявшими смысл жизнями расплачиваются за ту кровавую пирушку, что без их ведома и согласия учинило не так давно поколение другого призыва. Счет же — по роковой ошибке — представили им.
Нельзя сказать, чтобы эти молодые люди разочаровались в жизни. Разочароваться может лишь тот, кто когда-то верил. Им же не отпустили на это времени. Едва научившись читать, они узнавали из валявшихся в уличной пыли газет, что можно, оказывается, избивать друг друга прикладами, поджигать больницы вместе с больными. Им не в чем было разочаровываться. Они никогда не считали, как, скажем, мы, что взрослые умнее или достойнее. Они учили всемирную историю и ее уроки по жирным газетным заголовкам. Зато основательно. Усвоенное навсегда осталось в их памяти. Поэтому, встречаясь теперь, они садятся и сидят. Не жалуются, не насмешничают, не возмущаются. Для этого ведь тоже нужны убежденность, вера и энергия. А они лишь посмотрят друг на друга, покивают головой — и им уже все ясно.
Я сам очень долго не мог их понять. Еще никогда не бывало двух таких разных поколений, как мое и их. Когда нам было по двадцать, наши отцы, поскрипывая перьями, высчитывали, на какое жалованье мы можем иметь виды на том или ином поприще, ежели будем усердны, с какой пенсией, надбавкой за выслугу лет мы уйдем потом отдыхать, — и уже одна эта определенность отвращала нас от «степенной» жизни. Им же степенная жизнь представлялась авантюрой, ибо никто вокруг них не жил степенно. В унылом однообразии нашего времени мы раздували пустячные происшествия, чтобы ощутить, что мы живы. А они, бедняги, из тех же соображений были вынуждены умалять грандиозные события. Мы беспрерывно курили, транжирили свои силы, сгорали в лихорадке возвышенной или злой любви. А они не курят вовсе, занимаются спортом, рано обзаводятся семьями. Мы пять-шесть раз на дню собирались умереть. А они, похоже, хотели бы жить, если б это было возможно.
Но оное, вне всякого сомнения, справедливое желание наталкивается на множество препятствий. А между тем они испробовали все — и так, и эдак: пускали в ход и нахальство, и упорство, и смирение. Их нельзя обвинить в малодушии и лености. Янчи тоже испробовал все на свете. Работал, учился, но поскольку его рукописи годами не находили себе хозяина, он понял наконец, что в них просто не нуждаются, и умыл руки. Теперь он ходит в кафе «Сириус». Выбрал такую форму общественной жизни. Здесь он встречается с выдающимися современниками, например с Хернадом, даровитым романистом, который не может издать ни одного своего романа. Или с Ульманом, даровитым критиком, не нашедшим пока книги, которую он мог бы отрецензировать. С талантливым редактором несуществующей газеты Балтазаром, а кроме того, с Болвари, Гезой Кернером и многими-многими другими.