Ну да хватит об этом. Как-то сижу я под вечер, часов в семь, вместе с ними в «Сириусе» за длинным мраморным столом, барахтаюсь в сонном небытии. Входит Янчи. Не поздоровавшись, усаживается за стол, подпирает ладонью подбородок. Молчит, не произносит ни слова.
Он как будто немного бледен. Впрочем, цвет лица у него, знаете ли, всегда белесый, как оструганная доска, из-за вечного недоедания. Вид у него такой, словно он перенервничал. Это всем бросается в глаза. С ним произошло что-то чрезвычайное. Какая-то беда. К нему пристают с расспросами.
Он лишь пожимает плечами.
И впрямь, о какой беде может идти речь? Беда уже то, что мы рождаемся на этот свет и вынуждены влачить свои жизни. Беда и то, что мы покинем его, умерев. Беда в том, что мы здоровы и посему должны есть. Беда в том, что мы больны и посему есть не можем. Как ни верти, на этой земле сплошные беды. Дай бог, чтобы все они были такие.
— Но что все-таки случилось? Говори же! Что произошло?
Янчи взбивает расчесанные кудри. Подкручивает усики. Он у нас парень бравый, хоть куда. Немного хлипкий, но очень мужественный. На поэта совсем не похож. Еще одно доказательство того, что он настоящий поэт.
— Ты что, работу потерял? Или обанкротился? Неужели разорился в пух и прах?
Подобные остроты и шуточки уже давно здесь никого не трогают. Ни самих насмешников, ни тех, над кем смеются.
К Янчи спешит официант Лалойка. Услужливо и доверительно склоняется над ним:
— Прикажете двойную порцию?
Янчи кивает.
Лалойка возвращается с двумя стаканами воды на подносе. Янчи залпом выпивает один за другим. Вот ведь как его жажда замучила.
Балтазар, Ульман и Кернер не отстают от него:
— Ты что молчишь, обезьяна?
Он молчит, потому что не считает нужным разговаривать. Какой в том смысл? Все же он бросает:
— Угадайте.
— Что-то произошло?
— Да.
— Сегодня утром?
— Нет.
— Днем?
— Да.
— А вчера ты об этом даже не подозревал?
— Нет.
В голосе Янчи пренебрежешь. Что они понимают в его заботах…
На конце стола тучный, черноволосый молодой человек обеими ладонями затыкает уши и углубляется в кроссворд в «Дейли мейл». Каждый божий день он решает все отечественные и зарубежные кроссворды. Вот уже восемь лет он дипломированный учитель греческого и латыни и все восемь лет без работы. От скуки он выучил арабский, персидский и в придачу турецкий. Его зовут доктор Шольц. За острый ум и непревзойденное умение спорить друзья еще звали его Сократом. Но когда, погнавшись за фортуной, он поставил на скачках на каждую лошадь по пенгё, звучное греческое имя переделали в Стократ. Однако сейчас ни то ни другое имя не в ходу. С тех пор как Шольц совсем запустил свою одежду и меняет рубашки лишь в случаях крайней нужды, все — и писатели, и Лалойка с другими официантами — за глаза и в глаза зовут его Нечистократ, что он принимает с приличествующими философу снисхождением и невозмутимостью.
С быстротой молнии Шольц вписывает в клетки кроссворда английские слова: реку в Австралии, дикое животное из Индии, какого-нибудь американского государственного деятеля, — и удовлетворенно вздыхает, как человек, покончивший со своими ежедневными обязанностями. Сладко зевает. Снимает грязные очки, трет их грязным носовым, платком, отчего очки становятся еще грязнее, но платок отнюдь не становится чище. Прислушивается к голосам, осаждающим Янчи. Наконец поднимает на него свой усталый взгляд.