Однажды утром дети на желтых скамьях тщетно прождали учителя. Он не пришел в школу. В деревне только и было разговору о том, что молодой учитель уехал в Париж набираться ума-разума.
Он с трудом привыкал к новой жизни. Среди черных мраморных столиков, синих зеркал, ослепших от духоты и табачного дыма, скользил он робко, неуверенно, как легкая тень.
Он много читал и учился. Не тратил денег на ужин, а ходил в театр. Упорно боролся с невзгодами. Если душа его, размягчившись, тосковала порою по дому, он холодно себя высмеивал.
Через год он вернулся на родину. Стал актером.
И вскоре, добившись больших, серьезных успехов, завоевал признание. Прошло несколько лет, и газеты наперебой стали хвалить его.
Постепенно он научился подмешивать к краскам жизни румяна искусства. Он засиживался в кафе и поздно ложился спать. Стремился походить на богему. Но душа его оставалась по-детски наивной. В тоскливые осенние вечера он размышлял о судьбе тех, кто обманывает себя, лишает истинной жизни. Вспоминал речной берег, где подстерегал лисицу, сумерки на островах в час, когда садится белый вечерний туман, и чуть ли не наяву видел каменистое дно реки и водную гладь, по которой снуют зеленые и красные паучки. Его тянуло в привольные луга, где жужжат желтобрюхие пчелы и где грустным длинным вечером так хорошо лежать в траве среди ромашек и читать какой-нибудь роман.
Достигнув вершины успеха, он понял, что богема не его удел. С чашечкой черного кофе в руках он выглядел более чем нелепо.
Много лет мучила его эта мысль. Он гнал ее от себя и оттого еще больше страдал. Казалось, над ним довлеет проклятие многих поколений пасторов. Судьба их — тихо проживших свою жизнь — толкала его в безызвестность.
Он не мог больше противиться власти прошлого. Его мутило от табачного дыма. Он тосковал по запаху полей. Мечтал поесть в сельской тиши холодной простокваши из зеленого обливного горшочка.
Как-то вечером он сидел в кафе. Просматривал провинциальные газеты. И прочел, что в его родной деревне умер старый учитель. Тотчас пришло решение. Он побледнел. Пытался бороться с собой. И однажды после шумного успеха чуть ли не украдкой уехал в свою деревню.
Была лунная снежная зимняя ночь. Черный поезд не спеша подошел к маленькой станции.
Он торопливо вышел из вагона. Лет двадцать не видел он родной деревни.
Тихо брел он мимо спящих белых домиков. Сам нес свой багаж.
Когда он увидел школу, по его лицу покатились горячие слезы.
Все осталось прежним: школа, церковь, покосившаяся звонница. И он тоже!
Народ в деревне глазам своим не верил. Вернулся прежний «молодой» учитель; гладко выбритый, он, казалось, ни капельки не постарел за двадцать долгих лет.
Он вошел в белую сельскую школу и удивился. Те же лица, та же веселая детвора, то же бурление жизни, что и двадцать лет назад.
В журнале он любовно выводил простые венгерские фамилии: Зёлди, Вираг, Ковач — и вспоминал те дни, когда в одиночестве скитался на чужбине. Он ощущал монотонное радостное течение жизни, преемственность поколений, ждал продолжения давно известных ему историй.
Дети очень любили учителя с подвижным лицом и горящими глазами. Выразительным красивым голосом читал он стихи, а придя в хорошее настроение, рассказывал увлекательные волшебные сказки о дивных далеких городах.
И опять его окружали старые часы, доска, счеты.
Был снежный зимний день. Пузатая железная печь излучала в класс приятное тепло. В ней трещало и гудело пламя. Весенний отсвет от ее решетки румянил лилейные детские личики.
Учитель говорил. Его костистые кулаки лежали на столе. Он стоял, как солдат, неподвижно и напряженно, словно на всю жизнь давал урок и наказ потомкам.
Он посмотрел в окно. Абрикосовые деревья снова оделись в белое. Но теперь снежинки покрывали их оцепеневшие тонкие ветки…
Ему вспомнился весенний день, когда он, двадцатилетний, сидел здесь, но сейчас он чувствовал себя значительно моложе.
В душе его снова была весна.
А детские голоса звенели, как серебряные колокольчики.
Со спокойной улыбкой стоял он на возвышении. И говорил, указывая пальцем то на одного, то на другого ученика:
— Дальше!