Перевод Е. Тумаркиной.
КАРТЫ
Цезаря Альберга в сентябре выпустили из тюрьмы. Плечи у него согнулись, он слегка облысел, виски поседели, но белое лицо его почти не изменилось. В октябре он уже жил вместе с женой и шестилетним сынишкой на улице Нюл, где снял чистую меблированную квартиру окнами в сад. Из заключения Цезарь вернулся поздно вечером. Его жена — молчаливая бледная женщина, всегда носившая черное, — заставила квартиру туберозами, тяжелый запах которых отравлял легкие и наводил смертельную тоску. Шулер вошел в комнату. Жена и сын горько заплакали. Цезарь лег на скрипучий диван. Женщина и мальчик бросились к нему и, прижавшись лицом к его тощему телу, зарыдали, словно по покойнику. За весь вечер они обменялись всего несколькими словами. Цезарь неподвижно лежал на диване, точно в гробу. Радость встречи потонула в печали.
Лишь через неделю они немного пришли в себя. Мальчик еще частенько принимался плакать, женщина стала молчаливей и бледней, чем прежде, но жизнь вошла в свою обычную колею. Цезарь возвращался рано и всякий раз приносил домой колбасу. Они ужинали всей семьей. Большую часть времени он проводил дома. В провинциальном городке диву давались, как достойно и тактично ведет себя этот шулер, избегающий посторонних глаз.
Сидя в золотистом круге света от керосиновой лампы, он и представить себе не мог, что раньше жил иначе. Горела железная печь, он с наслаждением курил дешевую сигару, жена поблизости что-то шила. Руки погруженного в раздумье Цезаря пребывали в блаженном покое, на них не осталось и следа прошлого; пальцы были такие тонкие и чистые, словно долгие годы перебирали кружева или нежные струны музыкальных инструментов, а вовсе не захватанные карты. Он насвистывал себе под нос, радовался ощущению покоя и ласковому прикосновению к телу чистого белья. Только в его зеленых глазах вспыхивали искорки растлевающего злого огня. Странные это были глаза: пустые, грязно-зеленые, как осколки бутылок, валяющиеся на земле возле помойки.
Вечером, часов в десять, он ходил в кафе «Золотой орел». Со временем нашел себе там компанию: щуплого помощника аптекаря и спесивого туповатого писца. Официант стелил им на столик потрескавшуюся клеенку с изображением шахматного поля, приносил шахматы, из зеленого мешочка в чернильных пятнах не спеша доставал все в щербинах унылые фигуры. До полуночи играли они в шахматы, потом все трое шли по домам.
Как-то вечером Левинский, помощник аптекаря, разошелся вдруг и велел подать вина.
— Послушай, Цезарь, мне надоели шахматы, — сказал он. — Сыграем-ка в карты.
Цезарь Альберг побледнел. Он не решался поднять глаза и, чувствуя, что от взгляда Левинского у него горят руки, поспешно убрал их со стола.
— Нет, — возразил он. — Я в карты не играю.
С рождеством в дом Альбергов вернулись карты. После полудня, когда сынишка Цезаря пришел из школы, из ранца у него вместе с учебниками и грифелями выпала новенькая колода с золотым обрезом, и мальчик в возбуждении стал перебирать красно-зеленые листочки.
Мрачный как туча Цезарь остановился перед сыном.
— Что это? — воскликнул он. — Как тебе не стыдно! Не дело детям брать в руки карты.
Он сунул их в карман. Ушел в другую комнату. Карты были новые, совсем новехонькие, рождественские, недавно отпечатанные, еще пахнущие свежей типографской краской. Он смотрел на них, и голова у него шла кругом. Свирепые уродцы, чудища, призраки, с которыми он долго водил компанию, теперь вновь прислали ему свои визитные карточки, напоминая о себе. Он запер карты в ящик стола. Потом опять вынул. Сделал выговор жене за то, что они попали к мальчишке, и стал ходить взад-вперед по темной комнате.
К вечеру атмосфера в доме разрядилась. Зажгли рождественскую елку; Цезарь пил вино и пел песни. Было только девять часов, спать идти нельзя, чем же заняться? Цезарь сам достал карты.
— Поиграйте, я не против, — сказал он.
Все повеселели; убрали посуду и сели за стол. Жена принесла стеклянное блюдце, зазвякали медные филлеры.
— Я играть не буду, — сказал Цезарь и посмотрел на жену.
Но она уже сдала ему. Пожав плечами, он выпил стакан вина и взял в руки карты.
— Начали.
Мальчик с пылающими ушами ждал, что будет дальше.
— Погляди, — сказал ему отец, — все эти деньги станут твоими, если меня обыграешь.
Все смотрели в свои карты.
Напряженное молчание расползлось по комнате.
— Я выиграл, — сказал Цезарь и сгреб к себе филлеры.
Мальчик забрался на стул, встал на колени. Снова сдали; на этот раз выиграла мать, но деньги разделила с сыном поровну. Потом опять выиграл отец. Цезарь уже начал сердиться; большие, солидные карты так и шли к нему. Он хотел избежать выигрыша, но карты не отступали. Они атаковали его, приступали с ножом к горлу, странные ночные его знакомцы, зеленые и красные короли в коронах, постнолицые валеты, которым он прежде с замиранием сердца подолгу смотрел в глаза, тяжело дыша и обливаясь потом. Он швырял карты уже не глядя, и лоб его покрылся испариной. Все напрасно. Короли, валеты со злорадной ухмылкой не сводили с него взгляда; как бандиты, убийцы, сжимали ему горло. Перед ним лежала кучка монет.