Я закурил сигарету и направился к лесу. Мгновение спустя белый пес опять был передо мной.
— Кс… кс… кс… — умильно позвал я его, вытянув губы трубочкой.
— Ох, болван, — сказал песик, — ты даже языка моего не знаешь. Да ведь так только кошек кличут. Презираю тебя.
Я чувствовал себя пристыженным. Надо же было так опростоволоситься! Мне подумалось, что в его глазах я выглядел, вероятно, ужасно комично, когда, подлизываясь, сюсюкал и старательно складывал трубочкой губы.
— Иди сюда, — сказал я уже натуральнее, — иди сюда, славный ты песик.
Однако собака все же не подошла. Она остановилась в двух шагах от меня и вопросительно поглядела мне в лицо:
— Чего тебе?
— Я люблю тебя, песик, слышишь? — не задумываясь, сказал я.
Собака приблизилась еще на шаг и недоверчиво покрутила хвостом:
— Я тебе не верю. Ты кажешься человеком легкомысленным. Я не подойду к тебе.
— Но если я люблю тебя, славная ты тварь! Я возьму тебя с собой, повезу по железной дороге. Ты будешь жить у меня, как сыр в масле кататься.
— И ты откажешься ради меня от своих удобств, от глупых и пустых твоих амбиций?
Я подумал чуть-чуть и откровенно соврал:
— Откажусь.
— И ты стал бы платить налог за меня? Ведь там, в столице (мне приятели мои говорили), за собак взимают большие налоги и жизнь там предорогая. Ты согласился бы ради меня на лишения? Прогонял бы от меня летом кусючих мух, укрывал бы зимой своим одеялом, когда мне страшно одному в темноте? И ты купил бы мне новый ошейник и кормил бы лепешками Фаттингера с мясной начинкой, которые куда вкуснее незаслуженно прославляемых пирожных Жербо? Говоришь — да? Но так же говорил и мой хозяин, а теперь мне достаются со стола одни объедки да жилы. Ты просто хочешь развлечься со мной, я для тебя лишь сюжет, знать тебя не хочу, хиляк.
И песик умчался. Я бросил вдогонку ему кусок сахара, прихваченный от утреннего кофе. Песик обнюхал его, отвернулся презрительно и потрусил к станции.
К чему отрицать; он интересовал меня теперь чрезвычайно! Все началось игрой, а обернулось всерьез. Мне припомнилось, сколько я бегал за ним, припомнилось мое сюсюканье, испытанный из-за него стыд, сахар тот, наконец, и я теперь всеми силами души жаждал дружбы с этой собакой. Напрасно я утешал себя, что это всего лишь собака. Именно поэтому мне и нужна была ее дружба. Чего стоит моя жизнь, если даже такая вот псина презрела меня? Не затем я трудился, страдал… Мало-помалу эта мысль заслонила мне все, я считал уже, что никогда не испытывал муки горше, чем вот сейчас, когда белый песик равнодушно протанцевал мимо меня на своих белых лапах. Нет, этого нельзя допустить. Я должен познакомиться с ним любой ценой.
Лукавая собачонка побежала назад, к семейству хозяев, дети громко ее приветствовали, и она резво вскочила на колени толстому и ленивому подростку.
— Ами, Ами, — наперебой обращались к ней дети, и она с наслаждением тыкалась лбом в их бока.
Итак, белого песика звали Ами, французское имя, и какое банальное, какое выспренное! Ох уж эти снобы. А какое прекрасное имя мог бы дать ему я.
Я сделал вид, будто не обращаю на собаку внимания, не замечаю ее, однако все время следил за нею вполглаза. У меня уже горели от раздражения уши. Вот, захотелось сущего пустяка — и не удалось! Я злился как человек, обломавший о спичечную коробку двадцать, тридцать спичек, но так и не сумевший зажечь ни одной. Досада мелочная, но от этого только больнее.
Я наблюдал, что же будет дальше.
Ами бегал взад-вперед, подбегал то ко мне, то к семейству, он тявкал, лаял и всячески призывал меня сесть вместе с ними, — подумаешь, много ли он просит, столько-то я мог бы сделать ради него.
— Только не это! — раздраженно отвечал ему я.
— Но если я прошу тебя!
— Проваливай, ты, сводня, — воскликнул я и отвернулся.
Песик вскочил на скамью. Я поколебался еще немного, но потом и сам уселся с ним рядом. Один из мальчишек взглянул на меня. Наши локти уже почти соприкасались. Я и не заметил, как оказался на грани величайшей опасности.
Семейство было мне несимпатично.
Отец, надутый господин в очках, какой-нибудь мастер по плаванию либо отставленный по возрасту учитель танцев, не дышал — пыхтел, его мучила астма, и лицо было землисто-желтое от старческой болезни печени. На голове у него была дешевая — одна крона, не больше — соломенная шляпа. Словом, мерзкий тип, таких не часто и встретишь. На унылом зеленом лице матери — неизбывная скорбь по ушедшим годам. Блестящее общество. Мальчики сидят почти недвижимо в своих красно-синих, в полоску майках, сразу видно, что они глупые сони. Скрипя зубами, я смотрел на них и на их собаку, которая, словно нарочно, совсем не глядела в мою сторону. Зато отец тотчас повернулся ко мне и спросил: