Четверть часа спустя мне удалось уже и сесть на скамью, медные поручни которой отделяли места на четырех пассажиров. Поначалу мне досталось совсем немного места на скамье, самый краешек. Сидевшие возле меня были отвратительные обыватели, они прочно расположились в своих широченных шубах и приобретенных правах, поступаться коими отнюдь не собирались. Я удовлетворился тем, что они мне выделили. Ничего для себя не требовал. Сделал вид, что даже не замечаю их пошлого чванства. Вел себя словно мешок. Я знал, люди инстинктивно ненавидят людей и куда скорей простят что-то мешку, нежели человеку.
Так и случилось. Увидя, что я бесстрастен, этакое ничто и никто, человек, не имеющий значения, они чуть-чуть потеснились и уступили мне самую крохотку положенного мне сиденья. Еще позднее я мог уже и выбирать, на какое сесть место.
Через несколько остановок мне удалось даже раздобыть местечко возле окна. Присев, я огляделся. Я искал ту женщину с голубыми глазами, но ее уже не было на прежнем месте, очевидно, она где-то вышла, пока я сражался в яростной схватке жизни. Я потерял ее навеки.
Я вздохнул. Поглядел в затянутое морозным узором окно, но увидел лишь фонарные столбы, грязный снег, темные и неприступные, наглухо запертые парадные.
Я еще раз вздохнул, потом стал зевать. Словом, развлекал себя как мог. Я сказал себе, что «боролся и победил». Достиг того, чего было можно достичь. В самом деле, возможно ли в трамвае достичь большего, нежели получить сидячее место у окна? Рассеянно, почти с удовлетворением вспоминал я отдельные эпизоды ужасной схватки, свою первую атаку, благодаря которой попал в трамвай, мучения мои на подножке, кулачный бой на площадке, невыносимую атмосферу и спертый дух внутри вагона и упрекнул себя за малодушие, за то, что уже готов был сдаться, что в последний миг едва не отступил. Я смотрел на вырванные с мясом пуговицы, и они представлялись мне ранами воина. «До каждого дойдет очередь, — говорил я с холодной опытностью мудреца, — нужно только дождаться. Награды на земле даются нелегко, но в конце концов мы их все-таки получаем».
Меня охватило желание насладиться одержанной победой. Я уже собрался было вытянуть замлевшие ноги, чтобы наконец отдохнуть и отдышаться, свободно и счастливо, но тут к моему окну подошел кондуктор, перевернул картонку с пунктами следования и крикнул: «Конечная!»
Я усмехнулся. И медленно вышел из вагона.
1932
Перевод Е. Малыхиной.
НОВЕЛЛЫ
Из цикла «ПРИКЛЮЧЕНИЯ КОРНЕЛА ЭШТИ»
ОМЛЕТ ПО-ВОБУРНСКИ
Проучившись в Париже год, Корнел Эшти заторопился домой. Впрочем, он почувствовал себя дома, как только вошел в купе третьего класса венгерского вагона и в нос ударил знакомый затхлый запах, запах отечественной нищеты.
К вечеру на грязном полу, словно на поле битвы, валялись повсюду головы, ноги. Пробираясь к уборной, он осторожно обходил разбросанные в проходе ноги, откинувшиеся в сторону головы, владельцы коих храпели, сломленные усталостью. Приходилось напрягать все внимание, чтобы не угодить башмаком кому-то в рот или в нос.
Спящие иногда подбирались, подтягивали из-под скамейки или откуда-нибудь еще заплутавшие свои члены и, словно в день страшного суда, приподымались немного, протирали глаза, но тут же опять погружались в изнуренность, что несли с собою еще из-за океана. То были по большей части репатрианты, закутанные в пестрые лохмотья, с узлами, мешками, подушками, перинами. Бедная, по-крестьянски повязанная платком женщина, возвращавшаяся из Бразилии, укачивала на коленях дочурку.
В закатных сумерках студент уныло думал о том, что ему придется провести среди этого вонючего стада целую ночь и еще целый день — до самого Будапешта. Всю дорогу он ехал стоя. Ноги у него дрожали. Желудок сводило от испарений, источаемых лохмотьями, от кисловатого запаха угольного дыма.
В восемь часов вечера поезд остановился в Цюрихе.
Корнел высунулся из окна и самозабвенно озирал разбросанный по горным склонам город, напоминающие игрушечные домики виллы, в окошках которых трепетали яркие идиллические огоньки. Днем прошел дождь. Воздух был чист и прозрачен, как стекло. Им овладело вдруг неодолимое желание сойти с поезда и продолжить путешествие лишь на следующее утро.
Поначалу Корнел собирался ехать прямо до Будапешта, хотя бы уже из экономии. Он пощупал карман. Там было одиннадцать швейцарских франков — все его достояние, обмененное еще на границе. Внезапно он подхватил свои пожитки и спрыгнул на перрон.