«Как он сюда попал? Кто его пустил? С какой стати он тыкает мне?»
Так думал Эшти.
Но гость не дал ему слова сказать.
— Значит, договорились, — произнес он настырно и самоуверенно. — Условимся, что ты родишься вновь и будешь счастлив, воистину счастлив.
— Я никогда ни на что не жаловался. И несчастным не был. Напротив, был счастлив. Насколько это доступно человеку.
— Значит, ты хочешь власти?
— Нет.
— Тогда денег, много-много денег?
— Я не жажду иметь больше, чем имел.
— Стало быть, ты всем доволен. И ни с кем не пожелал бы меняться судьбой.
— А кому охота с кем-то меняться? — спросил Эшти. — Глупости. Болтовня одна. А как до дела дойдет, разве кто согласится из своей шкуры вылезать? Даже горбатый старый нищий, и тот меняться не станет. Даже с молодым стройным принцем.
— Почему ты так думаешь?
— Да потому, что, поменявшись, человек перестанет быть самим собой. А хочется чего-то только для себя. Раз в новой жизни я буду жить за кого-то, значит, это уже буду не я. Так что вопрос исчерпан.
Судя по всему, он просто тупица и нахал, раз пристает с этакими вопросами. И вообще, навязчивый, наглый субъект. У Эшти он вызывал отвращение.
— Тогда у меня другое предложение — не хочешь ли ты заново начать свою собственную жизнь? — высокомерно продолжал гость.
— С самого начала?
— С самого начала.
— Опять ходить в школу?
— Да.
— Опять караулить подружку на склоне холма?
— Да, да.
— Опять вырвать коренной зуб и вставить золотой?
— Да, да, да.
— И в результате опять оказаться здесь, на этом самом месте?
— Само собой.
— Странно, — пробормотал Эшти и задумался.
— Сколько тебе лет?
— Сорок четыре.
— Заметь, подписав наше соглашение, ты выиграешь чистых сорок четыре года, а проживешь потом столько, сколько тебе на роду написано.
— Я уже понял.
— Вот тебе чистый лист. Заполни его. А тут мои полномочия. Хочешь поглядеть, чья подпись стоит? Ты удивишься.
— Спасибо. Мне не интересно.
Эшти замолчал.
— Ну, — продолжал приставать гость. — Что же ты молчишь?
— Это надо обдумать.
— Даю тебе пять минут.
Оба замолчали. Что-то щелкнуло, сверкнуло. Пришелец, угощая, протянул Эшти портсигар. Эшти, словно уже наученный опытом, отказался.
Гость закурил. Зажигалка была золотая.
— Я решил, — сказал Эшти спустя несколько секунд.
— Что же?
— Нет.
— Как это?
— Нет и нет.
— Любопытно. Что руководит тобою?
— Не имею понятия. А только вот тут, внутри, в глубине души, что-то шепчет: нет, нет и нет.
— Это же просто безумие!
— Может быть.
— Это же преступление — так бездумно отвергнуть полученные в дар сорок четыре года!
— Может быть.
— Полагаешь, жить по второму разу будет скучно?
— Я никогда не скучал.
— Или ты хочешь покончить с собой?
— И мысли такой не было.
— Так в чем же смысл отказа?
— А в чем смысл предложения?
— В несметном множестве радостей и удовольствий, которые тебе предстоят. Весною будет па́рить земля, зреть черешня, побегут после ливня ручьи…
— Оставим это. В поэзии я знаю толк. Оставим.
— Или жизнь тебе не по вкусу была? Неинтересна? Не прекрасна?
— По вкусу. Интересна. И прекрасна. Но…
— Но?
— Но того, что было, достаточно.
— Ты устал?
— Нет, во мне клокочет неуемная сила. Но большая часть жизни уже позади. Я ее искрошил понемногу. И это мое достижение. Теперь я ближе к цели.
— Что это за цель такая?
— Исчезновение.
— Ты в это веришь?
— Не верю, но ощущаю, и с каждым днем все сильнее.
— Значит, смерть — твоя задача?
— Не смерть, о ней мне ничего неведомо и потому нет никакого дела, не смерть, а умирание. Это уже дело мое. Через это надобно пройти однажды. Это единственная серьезная задача для всякого человека. Самый главный экзамен, который никого не минует. Вот я и рад, что уже старею, что попал в старший класс, и меня вовсе не прельщает мысль все начать сызнова. Я с благоговейным удивлением взираю на учеников, которые уже сдали этот экзамен.
— Ты его не боишься?
— Мертвым, наверно, совсем неплохо. Ведь сколько минуло тысячелетий и ни один не попросился обратно. А в самом деле, почему бы тебе не воскрешать мертвых?
— Брось шутить.
— Ну тогда я скажу, почему ты их не воскрешаешь. Потому что они не хотят воскресать. Ты будишь их всех по очереди, а они недовольно трясут головами. И твердят тебе то же, что я сейчас, — не надо, не надо.