Остановил меня как-то на улице экс-министр Панкраций Харамбашевич, господин с бакенбардами, который обладал некогда властью и приобрел несколько трехэтажных домов путем фантастического, прямо-таки виртуозно осуществленного выпуска серийных марок. В прошлом уездный учитель или землемер, потом министр и делегат Лиги Наций, который теперь проводил дни в напряженной шахматной игре, избрав ареной боев роскошный ресторан в центре города, этот господин Харамбашевич ощущал неодолимую потребность лично выразить мне свое глубокое негодование по поводу моего выпада против генерального директора Домачинского.
«Или я забыл, какую роль сыграл сей достойный муж в развитии «нашей молодой промышленности»? Ликеры, что мы пьем, уголь, древесина, ткани, наконец, печать — все это при ближайшем рассмотрении оказывается делом рук уважаемого господина Домачинского, о личных качествах которого каждый волен судить, как ему заблагорассудится, но отрицать значение его деятельности как пионера, заложившего фундамент национальной промышленности, было бы слишком нелепо!» И именно потому, что все это мне известно (ибо невозможно предположить, чтобы от моих взоров ускользнула патриотическая деятельность Домачинского), господин Харамбашевич отказывается понимать меня…
— А что, собственно говоря, вам непонятно?
— То есть как это — что? Но, дорогой доктор, простите, не станете же вы отрицать…
— Да что? Что отрицать? И, кроме того, мне было бы крайне любопытно узнать, в какой связи находятся мои поступки с ликерами и «нашими» тканями, отнюдь не принадлежащими мне, а потому и не «нашими». Объясните, может быть, эти ткани ваши?..
— Нет, нет, увольте, доктор, увольте и еще раз увольте! Известное дело, вы юрист, и вам виднее, что выгодно в данных обстоятельствах — отрицать или соглашаться.
— Браво, господин министр, дивная логика! Я, действительно, адвокат, а не филателист! Я не имел удовольствия коллекционировать марки! И вообще я даже не домовладелец и не министр…
— Вас надо взять под наблюдение! Вы не отдаете себе отчета в последствиях того, что говорите! Что это за некрасивые намеки? Мне не ясно, что вы имеете в виду. Пардон…
— Повторяю, господин министр, я совершенно не разбираюсь в почтовых марках, потому что я никогда не имел чести быть почтовым чиновником, я скромный адвокат. Мне приходилось наклеивать марки на дела, но, к сожалению, я плачу за них из своего кармана и не строю с их помощью дома. Привет!
Право же, помимо моей воли, выходило так, что я сохранял удивительную последовательность при каждой из случайных и вздорных уличных встреч, и если однажды я все же сбросил молодого фон Петретича в бассейн у фонтана, сделал это я вовсе не в порыве безрассудства, а вполне хладнокровно рассудив, что только таким образом мне удастся оказать радикальный отпор скорее морального, чем физического свойства. Самозваный провинциальный патриций несколько потрепанного вида, отец которого жил на широкую ногу, вовсе не считаясь со своими средствами, воспитанный в духе истых аристократов, веселящихся, когда в кармане позвякивают три цехина, и впадающих в уныние накануне срока оплаты векселей, юный фон Петретич, бывший кавалерийский офицер, допущенный к вельможной охоте в качестве приживала высоких особ, подошел ко мне в парке, когда я сидел у бассейна и смотрел на золотых рыбок, сновавших взад и вперед в тени огромных листьев, что плавали на хрустальной поверхности воды, облепленные серебряными пузырьками кислорода, которые тонкими стремительными струйками поднимались со дна. Петретич подошел ко мне сзади, не изволив при этом протянуть руки или снять шляпу. Небрежно постукивая сигаретой о серебряную крышку портсигара, этот светский проходимец, который моложе меня лет на пятнадцать, оперся правой ногой о каменный борт бассейна и, поглядывая на рыбок, вызывающе захохотал, решив, очевидно, любой ценой вызвать скандал.