— Я думаю, из семи тысяч докторов права и философии не нашлось бы ни одного, который дал бы мне совет, хоть на волос отличающийся от вашего, и тем не менее я не знаю, что добавить к предыдущим моим словам, когда я имел честь принять к сведению сообщение о моем увольнении, а также вызов в суд, полученные от вас. Остаюсь при своем убеждении, что Домачинский — уголовный тип, убийца и бандит.
— Разрешите заметить, дорогой коллега, что вы несколько неосмотрительно подбираете слова. Ваши высказывания страдают отвлеченностью. Провозгласить человека бандитом! Не кажется ли вам, что столь голословное заявление не стоит ломаного гроша!
— После всего, что произошло на террасе, я считаю этого человека уголовным типом! Почему же мои слова кажутся вам отвлеченными? Домачинский, несомненно, моральный урод! Значит, быть бандитом — еще недостаточно конкретно?
— Но, дорогой друг, с точки зрения существующих законов вы не правы! Все, что вы говорите, относится к области поэзии, но никак не реальной жизни! Такие методы не годятся для политики! Что это у вас за тактика? Что ни слово, то — новое оскорбление!
— Великолепно! Признайтесь, не послали ли вас сюда, чтобы научить меня политичности? Кстати, я всегда был далек от детского намерения заниматься этой премудростью!
— Но я имел в виду политику в переносном смысле, дорогой коллега! Разнообразные средства для достижения цели, к которой мы стремимся, и есть политика. Коэффициент этой величины представляют собой реальные возможности! Да! Между тем обстоятельства вашего дела недвусмысленно говорят о том, что вы потерпите поражение. В этой ситуации упираться, принципиальничать — не что иное, как проявлять манию, достойную старых дев, обожающих, как известно, заниматься самобичеванием, а это не умно! Поверьте искушенному политику, который не раз вынужден был глотать лягушек и мышей, грязь и стекло, а иногда ради дела — бог мой — и огонь! Политика — это тонкая штучка, дорогой друг, в ней самое страшное — поддаться личным настроениям, чего я никогда себе не позволял!
— В таком случае, поздравляю вас! Теперь мне по крайней мере понятно, почему бывший народный трибун подвизается на лакейской службе у бандита, у преступного типа. Если это является доказательством политического искусства, мне остается выразить свою признательность за квалифицированные советы! Я приду вам на помощь, господин министр, и, чтобы облегчить вашу задачу, перескажу своими словами вашу программу! Она звучит примерно так: люди, мол, есть люди, а жизнь — это борьба за существование, своего рода война, но на войне свои законы, да, кроме того, фактам надо смотреть в глаза, и неплохо всегда иметь в виду, что человеческая глупость — могучая сила, а положение пролетариата обусловлено его принадлежностью к определенному классу, природа же не делает скачков, и давно уже следует примириться с тем, что стены тверже наших лбов, что ночью все кошки серы и поэтому в наш век, когда средства производства определяют бытие колоссальных масс человечества, предаваться копанию в пошлых и пустых мелочах, — не значит ли это впасть в субъективизм, что я, несомненно, и сделал, продемонстрировав свое нежелание замечать никого вокруг, кроме своей глупой, ограниченной, обывательской персоны, что является разновидностью l’art pour l’artiste, годного лишь для салонных бездельников, бессильных индивидуальным морализированием способствовать делу прогресса, и т. д. и т. п. Не правда ли, все это, вместе взятое, живо напоминает ручную мельницу, которая перемалывает невежество пополам с глупостью? В данный момент политика не занимает меня нисколько, но, уж если на то пошло — коль скоро вы совмещаете в одном лице социалиста, роялиста и республиканца, — не лучше ли вам воздержаться от экскурсов в политику?